Либо этот вариант, либо смерть

***

Зерно, упавшее в трещину Айви Снейп сидела на лекции, которую можно было назвать скучной, лишь сделав щедрую скидку на вежливость. На деле же это было нечто худшее — методичное умерщвление времени, которое читал призрак, чья смерть, очевидно, не добавила ему ни грамма ораторского таланта. Тема была обозначена как «Феномен Гриндевальда: восхождение и падение». Айви уже давно перестала делать вид, что её челюсть не сводит от зевоты. Её взгляд, острый и немигающий, как у хирурга, наблюдающего за агонией пациента, был устремлён в окно. Снежинки падали за стеклом с той убийственной плавностью, которая бывает только в безветренные декабрьские дни. Каждая из них, прежде чем растаять на холодном камне подоконника, описывала идеальную, математически выверенную траекторию. Красиво, — подумала Айви без всякого тепла. — Так же бессмысленно, как и этот голос. Призрак, картинно вздыхая (привычка, оставшаяся с тех времён, когда у него ещё были лёгкие), нёс очередную порцию общих фраз. Харизма. Вдохновение. Манипуляция. Айви слушала вполуха, но одно слово всё же зацепило её внимание, как рыболовный крючок цепляет неосторожную рыбу. Манипуляция. Она медленно перевела взгляд с падающего снега на потрёпанную пергаментную карту Европы, висящую за спиной лектора. Территория влияния Гриндевальда была отмечена алым — цветом, который напоминал ей запёкшуюся кровь или, быть может, цвет её собственных ногтей, когда она забывала стереть лак перед возвращением в Слизерин. До этого момента Гриндевальд был для неё лишь набором клише. Знак, вырезанный на стенах Хогвартса каким-то тоскующим по величию идиотом. Имя, которое её отец, Северус, упоминал с той особой, брезгливой интонацией, которую обычно приберегают для упоминания о неловком родственнике или о собственном прошлом. Но сейчас, в этом скучающем полупрозрачном свете, Айви впервые задумалась не о том, что он сделал, а о как. Как он заставил их поверить? — внутренний голос был холоден и вкрадчив, словно лезвие скальпеля, входящее в ещё тёплую плоть. — Он не был глупым зверем, как Волдеморт с его раздираемой душой. Нет. Он был… архитектором. Она начала вслушиваться, но уже не в слова, а в паузы между ними. В то, о чём призрак умалчивал. И чем дольше она слушала, тем яснее понимала: перед ней не просто история злодея. Перед ней учебник. Волдеморт строил на страхе. Гриндевальд строил на любви к порядку. На иллюзии «общего блага». Эта мысль показалась Айви настолько аппетитной, что она даже перестала считать снежинки. Как иронично. Один отец боится, что я стану Томом. А мне гораздо интереснее Геллерт. Когда призрак закончил и растворился в воздухе, оставив после себя запах сырого подземелья и пыли, Айви не двинулась с места. Она сидела, сложив руки на груди, и смотрела на пустую доску. В её голове уже строилась схема. Она знала, что эта лекция станет точкой невозврата. Тем рубежом, после которого её жизнь, до этого состоящая из подросткового бунта, ненависти к отцу и осторожных игр с Дамблдором, начнёт вращаться вокруг одного-единственного имени. Гриндевальд. Не как цель. Как метод. «Я должна его понять, — решила она про себя, покидая класс. — Не человека. Инструмент. А потом… посмотрим, кому я этот инструмент подарю».

***

Холодный пот и гнилая древесина Паника пришла к ней неожиданно, как всегда и бывает с теми, кто привык считать себя хозяином положения. Айви Снейп, которая за миг до этого препарировала мотивы завучских приказов и мысленно составляла досье на каждого первокурсника в Большом зале, вдруг обнаружила, что не может дышать. Она сидела в пустой комнате для детенции на пятом этаже, где пахло старой бумагой и чьим-то давним страхом. Дверь была заперта изнутри — её собственная привычка. И в этой герметичной тишине её собственное тело устроило мятеж. Нет, только не это. Не сейчас. Сердце забилось с такой пугающей, механической скоростью, словно пыталось вырваться из грудной клетки, чтобы убежать без неё. Дыхание сперло. Воздух стал вдруг густым, как вода, и Айви с ужасом осознала, что тонет на суше. — Сука… — прошипела она сквозь зубы, и этот звук, хриплый и чужой, прозвучал в тишине как приговор. Самое ужасное было даже не в удушье. Самое ужасное было в том, что в этот момент её хвалёный аналитический ум, её «дар» читать людей по микродвижениям ресниц и изгибу губ — всё это обратилось против неё. Она не могла прочитать себя. Собственное подсознание стало для неё тёмным лесом, полным хищников. Ты никто, — шепнул внутренний голос, но теперь в нём не было холодной иронии. В нём была паника. — Ты просто ребёнок, который притворяется монстром. А настоящий монстр спит в своей башне из слоновой кости и посмеивается. Айви обхватила голову руками, вцепившись ногтями в кожу, чтобы болью вернуть себе контроль. Она начала дышать. Счет. Размеренный, математический счёт. Вдох на четыре. Задержка на семь. Выдох на восемь. Её мать (нет, не мать, та женщина, которую она называла матерью, давно исчезла из жизни) учила её этому. Или не учила? Возможно, Айви прочитала это в какой-то книге по психологии, которую украла из Запретной секции. Неважно. Главное — работает. Постепенно, очень медленно, мир перестал распадаться на цветные пятна. Дыхание выровнялось. Сердце, поворчав для приличия, вернулось в нормальный ритм. Айви убрала руки от головы и посмотрела на свои дрожащие пальцы. Через три секунды дрожь прекратилась — она подавила её усилием воли, как душат крик подушкой. «Вывод, — мысленно записала она, глядя в стену. — Тело — ненадёжный партнёр. Эмоции — баг. С этим надо работать отдельно. Или… — она замерла на полуслове. — Или это не просто паника. Это напоминание. О том, что я — смертна». И тогда она подумала о Гриндевальде. О том, как тот, сидя в Нурменгарде, превратил свою тюрьму в тронный зал. О том, как он использовал само заключение как оружие. «Он не боялся умереть, — поняла Айви. — Он боялся стать неинтересным. Вот разница между мной и ним». Это осознание не принесло успокоения. Оно принесло сталь.

***

Луна висела над Запретным лесом, как помутневший хрусталик больного глаза. Айви шла между стволами, и каждый её шаг был рассчитан. Она не боялась кентавров — они слишком горды, чтобы нападать из засады. Она не боялась акромантулов — те умны, и с ними можно договориться, если не пахнет кровью. Она боялась только одного: что её заметят. Тени падали на снег, и Айви, обладающая почти болезненной способностью замечать диссонансы, видела в этих узорах карту. Каждая ветка, каждый сугроб были для неё нотами в партитуре, которую исполнял лес. Она села под старым дубом, чьи корни напоминали скрюченные пальцы утопленника. Достав перо и пергамент, она не стала писать сразу. Девушка смотрела на чистый лист ровно минуту. В её голове шёл процесс, который любой другой назвал бы мучительным размышлением, а она называла «холодной сборкой». Письмо было адресовано человеку, чьё имя она даже мысленно не произносила — старая привычка. Тому самому типу, с которым она столкнулась у кассы в магловском магазине, когда покупала сигареты. Он был грязным, пахло от него дешёвым виски и отчаянием, но Айви за секунду прочитала в его глазах главное: он был безликим. А безликие люди — лучшие курьеры. Им нечего терять, и поэтому они почти надёжны. «Пришёл твой звёздный час,» — мысленно усмехнулась она, выводя буквы. Почерк был мелким, без нажима — такой, что не оставляет следов на следующем листе. Она просила газеты. Старые. О Гриндевальде. О судах над его сторонниками. О речи в суде. Ей нужны были не факты — ей нужна была интонация. Она хотела понять, как звучал его голос, даже в мёртвых буквах. Приятель не спросил бы «зачем», даже если бы был рядом. Он уже усвоил правило: Айви не отвечает. Она даёт деньги или угрозы. Третьего не дано. Когда письмо было запечатано, она не испытала облегчения. Только удовлетворение от того, что один винтик в её плане встал на место. Она поднялась с земли и отряхнула юбку. Снег не прилипал к ней — как и чужие эмоции, как и попытки Дамблдора приручить её. «А теперь, — подумала Айви, направляясь к замку, — к папочке Альбусу. Подписывать смертный приговор, хах...».

***

Непреложный обет - как сделка с дьяволом В кабинете Дамблдора пахло лимонными дольками и пылью веков. Айви ненавидела этот запах. Он пах ложным уютом. Старик сидел напротив, его голубые глаза за сверкающими линзами очков казались бездонными, но Айви не велась. Она видела то, что он пытался скрыть: усталость хищника, который слишком долго сторожит свою добычу. — Чай? — предложил он с той воробьиной любезностью, которая заставляла Айви сжимать зубы. — Я не для того пришла, Альбус, — ответила она, и в её голосе не было ни капли уважения. Только расчёт. — Давайте к делу. У меня мало времени. Дамблдор медленно кивнул. Он протянул руку. Айви, помедлив секунду — не из страха, а из театральности, — вложила в его ладонь свою. Её рука была ледяной. Его — обманчиво тёплой. Он начал читать условия Непреложного Обета, и каждое его слово было как гвоздь, который он забивал в крышку её гроба. — Обещаешь ли ты, Айви Снейп, быть верной Ордену Феникса… — Обещаю. Ложь, — подумала она. — Но тебе нужна именно эта ложь, старик. — Обещаешь ли ты скрывать свои истинные намерения и выдавать себя за союзницу Пожирателей Смерти? — Обещаю. Истинные намерения? — внутренне усмехнулась Айви, чувствуя, как золотой огонь обета обжигает запястье. — Ты их не знаешь. Ты даже близко не знаешь. Ты думаешь, что я игрушка, которую можно развернуть лицом к врагу. А я — бомба с неизвестным таймером. — Обещаешь ли ты рисковать своей жизнью ради победы над Волдемортом… — начал Дамблдор, но Айви уже не слушала окончание. Она смотрела на его руки. На то, как дрогнул его указательный палец в конце фразы. Он сомневается. Он знает, что делает из меня оружие, но боится, что остриё повернётся к нему. Правильно боится. — Обещаю, — сказала она, и обет замкнулся. В ту же секунду она почувствовала, как магические цепи сдавили её магическое ядро, оставляя ей лишь иллюзию свободы. Она могла обманывать Пожирателей, но если она ослушается Дамблдора прямо — боль будет невыносимой. «Ну всё, смертный приговор обеспечен…» — подумала она с ледяной иронией. — «Но ведь и его тоже». Она посмотрела на Дамблдора, и в её взгляде застыла та самая ненависть, которую она копила для отца. Северус продал её Дамблдору ещё до её рождения, вписав в свои шпионские игры. А Дамблдор… Дамблдор просто продолжил эту традицию, надев на неё ошейник с табличкой «Орден». — Через два часа первое собрание, мисс Снейп, — сказал Дамблдор, и в его голосе прозвучало облегчение. — В Малфой-мэноре. Вам предстоит встретиться с тёмным лордом. — Я знаю, — ответила Айви, поднимаясь. — Я всегда знаю, куда иду, Альбус. В отличие от вас. Она вышла, не попрощавшись. В коридоре девушка на секунду замерла, прижавшись спиной к холодной стене, и закрыла глаза. В её голове прокручивалась недавняя лекция о Гриндевальде. Он тоже когда-то подписывал договоры. Он тоже улыбался в лицо тем, кому собирался перерезать горло. «Я не хочу быть как он, — сказала она себе. — Я хочу быть лучше. Холоднее. Расчётливее. И когда эта война закончится, я посмотрю на Дамблдора и Северуса с высоты их же могил. Или — на их обломках. Неважно». Она открыла глаза. Слёз не было. Паника ушла. Осталась только сталь и тихий, въедливый интерес к одному давно мёртвому магу, чьи идеи были опаснее любой Авады. Гриндевальд. Теперь моя жизнь будет вращаться вокруг тебя. Как иронично. Как… удобно.