Stay away

Хельсинки,

ночь задержания Суперновы

      Огни ночного города расплываются перед глазами Йоэля, превращаясь в бесконечную вереницу неоновых пятен. Дождь за окном никак не заканчивается, только усиливается — барабанит по лобовому стеклу, заглушая гул мотора. Йоонас сохраняет молчание, сосредоточенно глядя на дорогу, но время от времени бросает обеспокоенные взгляды на друга.       Йоэль очень далеко отсюда, и Йоонас отчетливо понимает, где именно — на борту самолета Вантаа — Лион. По крайней мере мыслями и сердцем он точно остается с человеком, в считанные месяцы перевернувшим всю его привычную жизнь и наполнившим унылые серые будни красками. Порко хочется поставить себя на место друга, чтобы хотя бы попытаться понять, что он сейчас чувствует, но получается из ряда вон плохо. Йоон остается убежденным в том, что не смог бы быть настолько же слепым. Но с другой стороны, откуда ему знать? Может, Хокка и не был слеп? Возможно, он просто отчаянно пытался защитить любимого человека, отсрочить неминуемое и именно поэтому молчал до последнего? Кто знает, поступил бы Йоонас иначе на его месте… Впрочем, какой толк рассуждать об этом теперь, когда все уже случилось и изменить ничего нельзя? Остается только быть рядом, подставляя крепкое дружеское плечо и напоминая о том, что на случившемся жизнь не заканчивается. — Послушай, Йоэль, — не выдержав, начинает он, чуть сбавляя скорость. — Может, останешься у нас сегодня? Тебе нельзя сейчас оставаться одному.       Йоэль медленно качает головой, не отрывая взгляда от темного окна. — Нет, Йоон. Спасибо, правда. Но я не хочу быть третьим лишним. Вы с Олли съехались совсем недавно, и это будет неловко. — Ты не будешь третьим лишним, — мягко возражает Йоонас. — Поверь мне, тебе нужна компания. Да и Олли будет только рад тебе.       Глубоко вздохнув, Йоэль потирает переносицу пальцами. Поддержка друзей сейчас действительно важна и приятна, но совсем не в том виде, в котором Йоонас способен ее дать. Последнее, чего ему хочется — это слышать череду нелестных слов и оскорблений в адрес Алекси. Когда-то давно, после разрыва с Артту, было здорово так выпускать пар — ведь тот действительно заслужил каждое сказанное в его адрес слово. Но сейчас подобное кажется совершенно неуместным. Сейчас Йоэль нуждается в тишине и понимании, нуждается в человеке, который способен разделить бушующие внутри чувства без лишних слов и осуждений. — И все-таки не стоит. Вам обоим надо хорошенько выспаться, а не нянчиться до утра с полудурком, которому в очередной раз разбили сердце. — Но… — порывается еще раз возразить Порко. — Если ты так беспокоишься, что я выкину что-то глупое, то можешь отвезти меня к Нико, — перебивает Йоэль, не желая слушать очередные аргументы друга. — Думаю, он еще не знает о случившемся, и я… мне нужно это спокойствие.       К удивлению Йоэля, Порко не возражает. Лишь понимающе кивает и резко перестраивается в соседний ряд, чтобы развернуть машину в противоположном направлении. — Хорошо. Надеюсь, он позаботится о тебе как следует.

***

      Звонок в дверь кажется оглушительно громким в тишине подъезда. Йоэль вздрагивает, чувствуя, как сердце болезненно сжимается в груди. Он стоит перед знакомой дверью, вглядываясь в потертые цифры номера квартиры Нико, и внезапно осознает всю нелепость своего появления здесь. Ночь, темная лестничная клетка, холодный воздух, пробирающий до костей, и он — потерянный и сломленный, ищущий спасения у того самого человека, чьи чувства недавно отверг. Йоэль тяжело сглатывает, вновь ощущая горький привкус собственной слабости.       «Что я делаю?..» — мелькает мысль, и он уже намеревается отступить назад, раствориться в темноте подъезда и уйти прочь, но дверь неожиданно открывается.       На пороге появляется Нико — растрепанный, с взъерошенными, выбившимися из косички волосами и съехавшими на кончик носа очками. Он растерянно щурится, вглядываясь в полумрак подъезда, а затем его взгляд останавливается на Йоэле. В глазах Нико тут же вспыхивает тревога. — Йоэль? Что случилось? — обеспокоенно шепчет он.       Йоэль молчит. Слова застревают где-то глубоко внутри, не желая выходить наружу. Он просто смотрит на Нико: на его мягкие черты лица, на теплое свечение лампы из прихожей за его спиной, на уютную домашнюю одежду с закатанными рукавами. И эта простая человеческая теплота вдруг кажется ему невыносимой роскошью.       Нико словно понимает все без слов. Осторожно берет Йоэля за локоть и мягко тянет внутрь квартиры. — Заходи. Ты же весь продрог.       Йоэль подчиняется без сопротивления. Он ощущает себя потерянным ребенком, которого ведут домой после долгого блуждания по холодной темноте. Квартира встречает хорошо знакомым запахом книг и любимого Нико травяного чая, приглушенным светом ночника и разбросанными на диване пледами. Эта атмосфера домашнего покоя и уюта кажется сейчас чем-то чужим и недостижимым для Йоэля. Ведь его собственный дом теперь пуст — без Алекси в нем нет жизни.       Нико усаживает его на диван в спальне, освященной лишь маленькой настольной лампой и осторожно садится рядом. Между ними повисает тишина — мягкая и терпеливая. Нико не торопит с объяснениями, просто ждет, давая другу время собраться с мыслями.       Наконец Йоэль делает глубокий вдох и начинает говорить. Голос его звучит тихо, но ровно, словно он докладывает на совещании — спокойно и методично, несмотря на то, что каждое слово дается ему с огромным усилием. Он рассказывает о беспечном вечере у озера, о том, как они с Алекси медленно шли по берегу, как мягкий ветер играл с волосами, а вода тихо плескалась у ног. Рассказывает, как они смеялись и говорили обо всем и ни о чем одновременно, даже рассуждали о будущем — том самом будущем, которое теперь навсегда оказалось перечеркнутым.       Он вспоминает, как внезапно сумеречный горизонт залило тревожным красно-синим светом мигалок патрульных машин, как сердце болезненно сжалось в груди от осознания неизбежного. Вспоминает, как Алекси замолчал на полуслове, остановился и посмотрел на него виновато и обреченно, произнеся это страшное «прости». В голосе Йоэля слышится дрожь лишь тогда, когда он признается Нико в самом трудном — в том, как сам надел наручники на запястья любимого человека, того самого человека, которого поклялся защищать любой ценой, как надел их сам, своими собственными руками.       Йоэль сидит на краю старого, чуть продавленного дивана, словно боясь занять в комнате слишком много места. Спина напряжена, пальцы судорожно теребят край рукава. Взгляд кажется жестким, почти стеклянным. Челюсти сжаты так сильно, что на скулах играют желваки. Он отчаянно пытается удержать внутри то, что уже давно рвется наружу: боль, вину, бессилие, но волна чувств все равно настигает его. Йоэль опускает голову и закрывает глаза ладонями, позволяя себе короткий, сдавленный выдох. В этой почти детской позе Нико различает что-то до боли уязвимое. — Как я мог позволить этому случиться? — хрипло шепчет Хокка, не отрывая головы от рук. — Я должен был что-то сделать. Я обязан был его защитить…       Нико молчит. Он не спешит с ответом, не бросается утешительными фразами. Просто тихо придвигается ближе и осторожно опускает ладонь на плечо Йоэля. — Это не твоя вина, Йоэль. Тебе не оставили выбора.       Слова Нико, призванные утешить, оказываются тем последним камнем, который рушит внутреннюю плотину Йоэля. Он содрогается всем телом едва заметно, но Нико улавливает это движение. Слезы проступают на глазах Хокка вопреки его воле. Он отворачивается, судорожно втягивая воздух сквозь зубы, пытаясь сохранить хотя бы остатки контроля. Но слезы все равно скатываются по щекам — одна за другой, тяжело и медленно. Йоэль не всхлипывает — только дыхание становится прерывистым и резким. Нико торопливо обнимает его за плечи и осторожно притягивает к себе, позволяя быть уязвимым хотя бы здесь, хотя бы сейчас.       За все годы дружбы Нико ни разу не видел Хокка таким разбитым. Йоэль всегда был опорой для друзей, для коллег, для самого себя. Даже когда рушилось все вокруг, он умел сохранять невозмутимость и холодный разум. Видеть, как ломается самый сильный из всех известных Нико друзей, оказывается больно и даже страшно. Нико вдруг осознает: возможно, прежнего Йоэля больше не будет. Может быть, после всего этого он уже никогда не улыбнется так легко и искренне, как когда Алекси был рядом. Моиланен бы все отдал за то, чтобы ошибаться. Ведь глядя на окрыленного Йоэля изо дня в день, он и сам чувствовал себя куда счастливее. Пускай не будучи с ним, пускай не претендуя на взаимность, но счастливее. Теперь же сердце трещит по швам, и выть хочется от бессилия.       Глубоко вдохнув, Нико крепче стискивает Хокка в своих объятиях и касается мягким поцелуем его виска. Он не надеется, что этот жест хоть сколько-нибудь утешит Йоэля, однако тот, вопреки его размышлениям, тихо выдыхает, теснее прижимаясь к груди и позволяя губам Нико скользнув вниз к влажной щеке. — Ты не один, — тихо напоминает Нико, когда ощущает, как дыхание друга постепенно выравнивается, а напряжение в плечах ослабевает, — я рядом.                    Неловко отстранившийся от Моиланена Йоэль выглядит совершенно опустошенным и уставшим. Утерев щеки тыльной стороной ладони, он вглядывается в обеспокоенные зеленые глаза напротив и тихо произносит: — Прости, я не хотел втягивать тебя в это все… — Перестань извиняться, — мягко перебивает его Нико, не позволив закончить. — Я ведь сказал, ты не один, я всегда здесь для тебя.       Они замолкают на несколько минут. Тишина становится чуть легче и спокойнее, и теперь не давит на плечи так сильно. — Может быть, хочешь чаю? — осторожно спрашивает Нико после паузы.       Йоэль едва заметно качает головой: — Нет, спасибо, Нико.       Он замолкает ненадолго, устало прикрыв глаза, а затем тихо предлагает: — Хотя… может быть, чего-нибудь покрепче?       Вопрос не требует пояснений. Нико поднимается, тихо ступая босыми ногами по деревянному полу. Йоэль слышит, как цокает защелка буфета, как стекло бутылки стучит о грань полки.       Нико возвращается с бутылкой Talisker и двумя стаканами. Молча разливает янтарную жидкость, наполняя воздух ароматом дымного островного торфа, и протягивает один из них Йоэлю.       Тот берется за него обеими руками и делает небольшой глоток. Алкоголь обжигает горло, разгоняя оцепенение на несколько секунд, но облегчение оказывается обманчивым. Вместо него приходит новая волна горечи, будто все внутри Йоэля выстлано холодным стеклом, и каждый вздох только сильнее ранит.       Он тяжело вздыхает и смотрит будто сквозь Нико. Взгляд цепляется за темноту за окном, где тонет город, в котором теперь нет Алекси. Мысль об этом становится невыносимой: никогда больше не увидеть его улыбку, никогда не услышать низкий насмешливый голос, никогда не почувствовать тепло его рук.       Йоэль жмурит глаза, будто это поможет спрятаться от реальности, и шепчет: — Я не знаю, как жить дальше без него.       Нико осторожно берет его ладонь в свою руку, и чувствует прохладу его кожи. Он мягко сжимает пальцы, словно пытается вернуть ему тепло хотя бы этим простым жестом, и едва сдерживает в себе порыв, толкающий рассказать о том, что еще не все кончено, что Алекси сдался не просто так, а имея тщательно продуманный план… Но разве он может? Шансы того, что Але удастся провернуть задуманное ничтожно малы, и кто Нико такой, чтобы давать Йоэлю ложные надежды? Он с трудом подбирает слова, прежде чем тихо ответить: — Ты не потерял его, понимаешь? Он жив, цел, здоров и по-прежнему любит тебя. Ты справишься ради него. Мы справимся.       В этих словах столько уверенности и нежности, что Йоэлю вдруг хочется поверить им хотя бы на мгновение. Он позволяет себе эту роскошь. Просто сидеть рядом с Нико в тишине ночи и верить в то, что однажды эта боль станет меньше, что когда-нибудь он сможет дышать полной грудью.       Время тянется медленно, за окнами сгущается ночь. Постепенно усталость берет свое: веки тяжелеют, дыхание становится глубже и ровнее. Йоэль медленно опускает голову на плечо Нико. Его тело впервые за долгие часы расслабляется.       Нико чувствует это изменение, и осторожно поправляет плед на плечах Йоэля, прижимает его к себе чуть крепче. Его ладонь поглаживает спину друга успокаивающими движениями — медленно и терпеливо, будто этими прикосновениями он может отогнать кошмары и вернуть Йоэлю покой.       Он остается неподвижен, даже затаивает дыхание, боясь потревожить хрупкий покой. Глядя в темноту комнаты поверх головы уснувшего Йоэля, Нико молча дает себе обещание: он сделает все возможное, чтобы помочь ему пережить эту потерю — даже если единственное, что он может сейчас сделать, это просто быть рядом.

***

Лион,

штаб-квартира Интерпола,

6:00 утра

      Серверная за стеклянной стеной гудит ровным басом, и этот низкий гул странным образом подчеркивает тишину, установившуюся в комнатe для допросов. Алекси сидит неподвижно и, стянув запястья, машинально постукивает скованными руками о край стола, задавая беззвучный ритм. Рядом на экране планшета, принесенного одним из вновь прибывших после предложения сделки специалистов, бежит диаграмма трафика из отделения ситуационного центра: зеленые линии периодически переходят в желтые, указывая на утечку уровня «Конфиденциально». До красного, а значит и до «Секретно», остаются лишь три-четыре деления и считанные минуты.       Леман коротко кивает присутствующим и выходит, плотно закрывая за собой дверь. Остальные агенты и женщина из юридического отдела не сводят глаз с Алекси, словно боясь упустить момент, когда «легендарный финн» вновь попытается обвести их вокруг пальца. — Вы понимаете, что натворили? — первым нарушает тишину следователь из киберотдела, высокий парень с немецким акцентом.       Алекси изображает ленивую усмешку, хотя под ребрами от этого вопроса все сводит болезненным спазмом. — Чуть острее, чем вам хотелось бы. Я поставил на кон собственную голову, но зато у вас еще есть шанс проснуться без международного скандала. — Это не игра, — отзывается женщина-юрист. — Если утечка затронет секретную информацию, последствия — международный скандал. — Поэтому и предлагаю сделку, — отрезает Алекси. — Вы сыграете по моим правилам, и я нажму стоп. Мой скрипт встанет ровно там, где вы сейчас видите желтый уровень.       Он держит маску хладнокровия, но внутри отчаянно считает минуты. В 07:00 по плану резервный триггер развернет вторую фазу. И если команда компьютерных криминалистов обнаружит, что «фаза один» на деле не способна перейти во вторую, грош цена его блефу.       Проходит несколько томительных минут, и дверь снова открывается. Леман возвращается, оставляя за собой короткое эхо коридора. Замерев напротив Алекси, он уведомляет: — Руководство согласно обсуждать. Излагайте.       Алекси кивает, сдержанно выдыхает и начинает: — Первое и самое важное: агент Йоэль Хокка выводится из всех активных расследований. Немедленно. Его личное досье и местоположение — только оффлайн, никакого сетевого доступа. Максимальная защита.       Леман кивает одному из оперативников, тот уже шепчет что-то по рации, выходит из комнаты. — Дальше. — Второе. Мне — программа защиты свидетелей, а значит новая биография, зачистка цифровых следов, пять лет надзора, как минимум.       Женщина-юрист резко встревает: — Вы обвиняетесь по трем международным мандатам! — Я обвиняюсь, — спокойно отвечает Алекси, — но пока еще жив. Хотите, чтобы так и осталось — это мое условие. — Третье? — Нико Моиланен. Ему — безопасный коридор и тот же статус. Он копал под ShadowTech глубже всех. Если его голову найдут в канаве после нашей сделки, я найду способ сделать вам еще больнее.       Леман тяжело вздыхает: — Допустим. Теперь наши условия. Во-первых, ровно в 07:00 Вы останавливаете утечку данных и передаете нам ключи шифрования. Во-вторых, прямо сейчас объясняете, как прошли первый периметр защиты — нам нужно закрыть дыру до начала пресс-конференции. В-третьих, если сделка состоится, Вы работаете на нас под полным нашим контролем и лично отвечаете за аресты всей Вашей бывшей группировки.       Алекси внутренне сжимается. Условия кажутся терпимыми, но второй пункт… Говорить придется. Слишком подробно — поймут, где он блефует. Слишком поверхностно — не поверят ни слову. Придется балансировать — дать достаточно информации, но не раскрыть все карты. Он медленно начинает: — Первый периметр. Ваш ночной бэкап SynerZip запускается каждый день с двух до трех утра. В это время вы отключаете глубокую проверку трафика — экономите на лицензии. Месяц назад в даркнете всплыл промежуточный сертификат, я купил его за двести евро. С его помощью подписал небольшой файл, который замаскировал под обновление для вашей модели распознавания счетов-фактур. Контроль целостности проходит, потому что я изменил не саму модель нейросети, а порядок байтов в мета-данных — для проверки выглядит нормально.       Один из специалистов качает головой: — Ладно, тут мы прозевали. Дальше? — Через автоматическую систему обновлений этот файл попал на серверы. Там он запускает дополнительный процесс, называется «etl-preprocess-legacy». Он работает в отдельном разделе системы, но защита там формальная. С помощью одной хитрости я перенаправил часть системных команд на свой удаленный сервер, маскируя это под обычную телеметрию Microsoft. — Но почему мы не видим твой след в логах? — нахмурившись, уточняет один из агентов.       Алекси пожимает плечами: — Потому что я записываю логи во временную память сервера и сбрасываю их только когда система считает, что все чисто. Для ваших алертов это просто короткий сбой в сети, чтобы найти меня, нужен оффлайн-дамп памяти узла. Ваши ребята справятся, но быстро не получится.       В комнате повисает напряженная тишина. Теперь обе стороны понимают цену сделки и то, насколько мало у них времени. Леман, прочистив горло, наконец говорит: — Хорошо. Мы начинаем исполнять Ваши условия. Вы — свои. Ровно в 07:00 замораживаете эксфильтрацию и передаете ключи шифрования обратного канала. Если ляжет хоть один сервер, вся сделка аннулируется.       Алекси кивает, скрывая облегчение: ровно этого он и добивался — остановить хищение до уровня «Секретно», не выдав, что за первым барьером у него пустота. — Договорились, инспектор. Но запомните, что с этой минуты Вы отвечаете за жизнь Йоэля и за его безопасность.       Инспектор Леман поворачивается к двери, одновременно бросая через плечо: — А Вы за наше утро без международного скандала.       Часы показывают 06:11. Сорок девять минут, чтобы сыграть свою партию идеально и выйти из игры живым — и желательно раньше, чем инженеры догадаются, что весь его «непробиваемый» второй уровень — жалкий блеф.

***

Хельсинки,

6:15 утра

      Телефон на прикроватной тумбочке дребезжит, нарушая благоговейную ночную тишину, а дисплей вспыхивает, разрезая ярким светом приятный полумрак спальни. Нико, задремавший лишь получасом ранее, раздраженно морщится, на ощупь нашаривая телефон на близ стоящей тумбочке. Без очков едва ли удается различить буквы на экране, однако сощурившись он все же различает совершенно неожиданного для себя абонента «Арно Моне, генеральный штаб».       Тихо чертыхнувшись, он поспешно подается вперед, надеясь ответить на вызов так, чтобы не потревожить сон Йоэля. Прикрыв динамик ладонью, он хрипло отвечает: — Нико Моиланен, слушаю. — Моиланен, ситуация критическая. Ночью Супернова был взят под арест, однако он продумал такой расклад и подготовил масштабную атаку на наши системы. Прямо сейчас мы теряем львиную долю конфиденциальных данных, они утекают в сеть, и уже совсем скоро, если верить словам этого негодяя, начнется атака на второй уровень. Нам нужно как можно скорее остановить утечки, подробности я изложил в письме. Принимайся за работу немедленно, никто лучше тебя не разбирается в его методах.       Резко проснувшийся от новости Нико, оглядывается на Йоэля, спящего у его бока. Тихо сглотнув, он откликается: — Дайте хотя бы пять минут, чтобы развернуть окружение, я не… — Две минуты, бегом, — отрезает Моне. — Шлюз уже поднят, вход по личному сертификату.       Связь обрывается, лишая Нико возможности на какое-либо продолжение диалога. Он зло выдыхает, нехотя отстраняясь от спящего друга. Осторожно высвободившись из-под руки Йоэля, удерживающей его в бессознательных объятиях последнюю пару часов, он бесшумно ступает на прохладный пол. Помпа кофемашины щелкает неожиданно громко в устоявшейся тишине, и Нико испуганно заглядывает в спальню, однако Йоэль, вымотанный событиями минувшей ночи, продолжает крепко спать, не обращая внимания на этот незначительный шум.       Горький запах двойного эспрессо окончательно рассеивает дрему, и Нико берется за ноутбук. На экране возникает герб Интерпола, а затем скрывается за темно-серыми окнами защищенных терминалов. Чат ночного штаба поддержки вспыхивает сотнями сообщений от специалистов со всего мира — тревожные, нервные, с пометками «срочно» и «критично».       Нико делает глубокий вдох, точно перед прыжком в ледяную воду, и открывает письмо, высланное ему командой генерального штаба. Взгляд скользит по строкам: сводка о сбоях, странных логах, подозрительных попытках входа — все это последствия работы Алекси. Работа эта выглядит как последний поклон мастера — изящная, почти ювелирная. Система словно дышит и стонет, но не рушится окончательно.       На устранение этих дыр без помощи самого Алекси, по оценкам Нико, уйдет не меньше суток — непозволительно много для ситуации, в которой они оказались. Чат поддержки вновь вспыхивает упоминанием Моиланена:       Нико, можем ли мы понять, второму и третьему уровням действительно крышка?       Руководство требует немедленно провалидировать этот аспект.       Он откидывается на спинку стула, нервно поджимает губы и скрещивает руки на груди. Второй уровень — сердце системы, та точка, где сходятся данные об операциях, внебюджетных субсчетах, вся информация об агентах-легалистах. Полтора года назад именно Нико внедрял алгоритм жесткого разграничения, вставив между первым и вторым уровнями уникальный цифровой шлюз — его собственное детище.       Он открывает архив логов второго уровня. Листает их медленно, внимательно, ищет следы вторжения. Странно, но нет ни одной аномалии в токенах доступа, ни одного сбоя в системе временных меток. Все слишком чисто. Даже наоборот — чистота подозрительна.       Он запускает свой старый скрипт-ловушку, который должен был сработать при малейшей попытке обхода шлюза. Ничего. Только стандартные сигналы тревоги — те самые, которые сам Алекси мог подделать, чтобы создать иллюзию хаоса. Нико перечитывает отчет о сбоях. Большинство ошибок — имитация, шум на уровне логики второго уровня, ни единого реального следа.       Пальцы замирают над клавиатурой. Он может сейчас же доложить руководству: второй уровень не взломан. Все, что сделал Алекси, — виртуозная имитация. Предательская мысль возникает на задворках сознания: если Нико расскажет, тот останется за решеткой надолго, а Йоэль… Йоэль останется один.       Он переводит взгляд на кровать. Хокка все еще спит — раскинувшись на боку, он крепко сжимает подушку вместо того, кто покинул постель часом ранее. Даже во сне его лицо напряжено, губы чуть подрагивают, словно он зовет кого-то по имени. Наверняка Хокка привык держать в своих объятиях Алекси, неловко утыкаясь носом в его взъерошенную макушку и забираясь ладонью под ночную рубашку.       В груди у Нико сжимается что-то болезненное и теплое одновременно. Он вспоминает слова Алекси в больнице: «ты единственный, у кого и впрямь будет шанс сделать его счастливее, если со мной что-то случится». Эта мысль захватывает сознание, заставляя дышать чаще.       Он открывает новое письмо и начинает писать рапорт — честно, без утайки:

Второй уровень не взломан.

Все атаки — имитация.

Каунисвеси блефует.

      Каждое слово дается с трудом. Он знает, что стоит нажать «отправить», и все изменится. Шанс быть рядом с Йоэлем станет реальнее, чем когда-либо. Палец замирает над кнопкой, готовясь совершить необратимое, но ровно в этот момент из спальни доносится тихий голос: — Але… Алекси…       Голос Йоэля едва слышен, но для Нико он звучит как крик, полный отчаяния и мольбы. Вторая половина постели пуста, и он вдруг остро чувствует чужую потерю — ту самую пустоту, которую не заполнить ни отчетами, ни победами.       Нико смотрит на экран — курсор мигает в конце письма. Несколько секунд он не дышит вовсе. Потом спешно стирает все написанное и закрывает ноутбук так резко, будто тем самым может прогнать собственную слабость.              В груди что-то рвется — больно и бесповоротно. Вместе с письмом он стирает свою надежду — быть с Йоэлем рядом теперь невозможно, но предать их обоих он просто не имеет права.