Последняя надежда

      Оглушительная тишина напряжённо витает в воздухе. Кажется, ее звон был громче стука сердца, громче мыслей, что кричали в голове. Соня, прикусив губу до побеления кожи, смотрела на дверь, наверное, уже сотый раз проклиная Нагито за испорченные нервы Хаджиме. — Ну... — она снова сжимает губы в плоскую линию. — Что у вас произошло?       Комаэда напряженно молчит. Он устал. Устал укрывать Хинату от неудачи, которая произойдет непонятно как и непонятно когда. Устал сражаться и жить от удачи до удачи. Устал от недопонимания, неприязни со стороны остальных. Просто устал. Так был ли смысл что-то разъяснять и прорабатывать? — Я хотел как лучше, — Нагито облизывает пересохшие губы, вдыхая в легкие больше затравленного от атмосферы кислорода. — Мне нужно было оттолкнуть его от себя, это было необходимо. Иначе я бы погубил нас обоих своей следующей неудачей.       Соня тихо вздыхает, отводя взгляд куда-то в сторону. Она молчит с минуту, может, с две, и это время кажется Комаэде убийственно медленным и невозможно тягучим. — Я понимаю твое стремление обезопасить друга, — кажется, теперь последнее слово больше не имело смысла. — Но тебе не кажется, что Хаджиме должен был выбрать сам, как ему поступить? Тебе стоило дать ему самому решить, как лучше ему.       Нагито сглатывает ком, севший поперек горла. — Возможно, ты права.       Он не знал, не думал, считает ли так в действительности, но доля правды в словах Невермайнд все же была. Комаэда поступил эгоистично. Если и подумал, то все же не уберег чувства и нервы Хинаты. А ведь больше всего на свете он желал ему счастья. — Вам стоило бы поговорить об этом, не считаешь? — Соня снова смотрит в его глаза, долгим, понимающим взглядом пытаясь натолкнуть на правильную сторону. Но был ли таковая у Нагито? — Он не захочет меня видеть, — не задумываясь отозвался он. — За это короткое время я натворил и наговорил столько...       Принцесса перебивает его мягким поддерживающим жестом – молчаливым касанием к его плечу. — Попробуй, — просто шепчет она. — Кто знает, что будет, — Невермайнд глядит на него так, словно знает его мысли, видит насквозь, читает его чувства к Хаджиме, как раскрытую книгу. Словно бы она уже знала обо всем. Словно слышала, слушала его сердце. — Никогда не поздно встать на верный путь.       Пара коротких тихих ударов в дверь и тут же крадущееся следом сомнение. По коже поползли неприятные мурашки. Что, если он спал? Всё-таки Хаджиме так и не спал ту ночь... — Соня, ты? — приглушенный голос, до боли любимый и манящий, но такой отталкивающий и уставший, что становится горько во рту.       С приторным скрипом дверь молча отворяется, и, увидев перед собой далеко не Невермайнд, Хината стискивает челюсти, наверное, до боли в зубах. — Что тебе нужно? — цедит он. — Еще вчера мне сказали, что за тобой будут приглядывать Соня и Казуичи. Зачем ты здесь?       Нагито прикусывает внутреннюю сторону губы, пока не чувствует на языке неприятный металлический вкус. Сглатывая кровь напополам с тошнотой, он отводит взгляд. — Я пришлю поговорить.       Хината молчит. Разговор не завязывается. Неловкость давит так сильно, что ноги становятся ватными и непослушными. Как же легко можно было растоптать всю ту легкость и невинность между ними... — Проходи... — наконец выдыхает Хаджиме, скрываясь в проходе в собственный домик.       В домике Хинаты душно, словно он не открывал окно уже целую вечность. Не застеленная кровать звала, тянула к себе, но Комаэда подметил далеко не это. Неужели он все же помешал ему? Разбудил? Одна мысль была хлеще, больнее другой. — О чем хотел говорить? — Хаджиме присел на край кровати, приглашающим жестом предлагая Нагито устроиться рядом. Тот с не особой охотой оказался на постели. – Я... хотел извиниться и объяснить все, — в животе скрутился давящий узел, тревога тяжелым комом осела внизу. Хината молча смотрел на свои руки, сложенные на коленях, не выражая при этом ничего. — Я не хотел, правда не хотел тебя обидеть, но... — Комаэда замолкает, подбирая верные слова. — Но так было нужно, я... Ты же знаешь, что мой талант чередует удачу с неудачей. Я всего лишь хотел уберечь тебя от своего таланта, от... себя. Прости.       Хаджиме молчит. Молчит так, словно не слышал слов, сказанных Нагито, не слушал. Его выдавали лишь сведенные к переносице брови и дрожащие ресницы. Что он чувствовал? Отвращение, неприязнь, может... понимание? Прочитать, осознать, увидеть – все было невозможным, нелепым, таким абсурдным и ненужным, неправильным, что Комаэда больше всего на свете желал сейчас остановить время, просто чтобы насладиться последними мгновениями еще не до конца разрушенной дружбы. — Почему ты не сказал мне? — ни ссоры, ни криков и брани, ни истерик. Хаджиме спросил так спокойно, словно его подменили, словно Нагито не точил его нервы так усердно и долго. Словно тот... не держал на него зла. — Почему был так уверен, что неудача обязательно последует? — Я... — но язык будто стал таким огромным, что говорить стало непосильной задачей. Комаэда судорожно вдыхает в легкие воздух, затем также беспорядочно выдыхает. Ответа на такие вопросы нет. Не было. Он посчитал это необходимым, а почему? Бог его знает. — Прости...       Хината молча вздыхает и вместе с тем словно отпускает всю обиду и недосказанность, все непонимание и презрение. В комнате сразу становится легче дышать. — Ты должен был обо всем сказать раньше, — заключает он. — Но я не держу на тебя зла. — на пару секунд оба уступают тишине. — Значит... ты все же не считаешь меня, эм... тупым резервником?       Нагито позволяет себе лёгкую ухмылку, маленькую вольность, ведь он так и знал, что эти слова надолго засядут в голове Хаджиме. Однако сейчас эта мысль не грела, она сжигала, потому улыбка пропала с лица везунчика почти сразу. — Нет. Конечно нет, — Комаэда кидает в глаза Хинаты лукавый взгляд. — И я бы хотел вернуться к тому разговору.       На несколько мучительно долгих мгновений в глазах Хаджиме зависает непонимание, но затем Нагито лицезреет, как его лицо стремительно обретает пунцовый оттенок, и он спешит отвернуться. Наверное, это зрелище было самым везучим моментом в его жизни. А будут ли еще такие в его ближайшем будущем? Будет ли удача, а неудача? Сейчас это не волновало, не имело ни капли смысла, отходило на второй план. Ведь на первом плане был лишь он, тот, который должен был быть в будущем обязательно, и без которого будущего не существовало вовсе. Тот, который есть смысл бороться, жить, смысл не склонять покорным рабом голову пред талантом, не прятаться за его тенью, а быть собой. Тот, который и есть смысл.       Нагито молча тянет руку к руке Хинаты, что нервно сжимала несчастную простынь до побеления кожи. Комаэде до сих пор страшно. Он ощущает, как неукротимо скачет в груди сердце, норовя вот-вот разорвать тело и выскочить наружу. Ему до сих пор боязно, что Хаджиме уйдет, что не простит, что бросит. Но разве был смысл оставлять все так, как есть, недосказанным и незавершённым, если можно было попытаться, ухватиться за эту крохотную возможность жить лучше и легче? Нагито осторожно касается холодными подушечками пальцев мягких пальцев Хинаты, на что тот едва заметно напрягается, в пол оборота оглядываясь на Комаэду. Тот сплетает свою руку с ладонью Хаджиме, бережно, нежно, горячо. Ощущает, как в комнате становится еще жарче. Или это ему становится дурно? Нет. Теперь он знал, что дурно уже не будет никогда. — Я... я тоже люблю тебя.