Последняя надежда

      Хаджиме молча прикусывает губу и кивает. Вроде бы ничего такого, но в каждом его незаметном движении Нагито видел боль. В колышущейся дыханием груди, в дрожании полуприкрытых век, в слегка трясущихся, наверное, от волнения пальцах – во всем. Хотя Комаэде могло и просто померещиться, ибо Хината уж точно не мог дорожить им так сильно. — Ладно, — также преспокойно, как и обычно, выдыхает Хаджиме. — Тогда давай просто забудем об этом разговоре.       Нагито тревожит его безразличие. Своими словами он никак не хотел делать Хинате больно, но он должен был отказаться от Комаэды. Почему не отказался? Почему также спокойно смотрит на него, даже без единой тени неприязни и отвращения? Разве его не обидели такие слова? Ну, в таком случае Нагито должен действовать решительнее. Иначе волна неудачи погубит не только его, но и... Он встряхивает головой, словно отгоняя назойливое насекомое, а затем с прилагаемыми усилиями поднимается. Хаджиме поднимается вслед за ним, протягивает руку, но Комаэда лишь молча отмахивается от нее, с трудом совершая короткие шаги в сторону домика и оставляя за спиной замолкнувшего резервника.       Попытка оттолкнуть Хинату своими словами закончилась, видимо, ничем, так как уже на следующий день тот вел себя совершенно обычно, так, будто ничего и не произошло. Где-то в глубине души Нагито было приятно от мысли, что Хаджиме не бросил его так легко, но на деле его нужно было отдалить от себя сильнее, избавиться от него. Может быть, если Комаэда устроит истерику на перевязке, Хината не выдержит?       Он как всегда раскладывал на кровати все нужные для ран медикаменты, пока Нагито, молча пребывая в не самых лучших мыслях, просто разглядывал вид из окна, сидя на той же кровати. Отвлекло его легкое, едва ли произведенное касание к плечу. Хаджиме стал более тихим. Вместо слов он чаще стал использовать взгляды и прикосновения, но они были настолько невесомыми и почти неразличимыми, что Комаэда с трудом мог их почувствовать. Набрав в грудь побольше воздуха и мысленно попросив у Хинаты прощения, он начал. — Я не хочу бинтоваться, — Хаджиме даже притормозил свои руки, разматывающие бинты, и поднял глаза на Нагито. — Хочешь ты или нет, а перевязка необходима, — заключает Хината, продолжая свое действие и возвращая взгляд обратно. — Раны едва начали заживать, без бинтов туда все еще может проникнуть инфекция. Так заживет быстрее, понимаешь?       Комаэда скучающе вздыхает, кидая на Хаджиме презрительный взгляд. — Будто ты сам понимаешь, — едко усмехается он. — Не строй из себя абсолютного врача, ты резервник, знай свое место.       Оскорбленный Хината давит в себе приступы агрессии, делая глубокий вдох. — Мне плевать на то, что ты говоришь.       Однако Нагито прекрасно знал, насколько сильно его могли ранить слова о резервном отделении. Ему самому было больно. Но для безопасности эту боль нужно было стерпеть.       Хаджиме также бережно, как и обычно, берет его руку, снимая вчерашние бинты, но Комаэда не может позволить ему завершить перевязку так спокойно. — Я сказал, что не хочу! — с этим восклицанием он выдергивает свою ладонь их рук Хинаты. Тот смотрит на него еще пару секунд, а после с гораздо большими силами хватает его снова, крепко сжимая чужую кисть. Нагито безуспешно пытается вырваться, на что со стороны Хаджиме слышно тихое шипение. — Успокойся уже!       Хината твердит что-то сквозь стиснутые зубы, когда старый бинт соскальзывает с руки и открывается вид на красные глубокие порезы. Прошло уже несколько дней, а раны так и не стали на вид лучше. Спёкшиеся корки крови выглядели даже более жутко, чем открытые ранения. Хаджиме крепко держит руку Комаэды, но это не мешает тому извиваться и пытаться вырваться. — Да что на тебя нашло!? — Хината переходит на крик, когда Нагито удается вырваться из его цепкой хватки. — Что случилось, что ты ведешь себя так... отвратительно?!       Он снова хватает его кисть, попутно прикладывая пропитанную перекисью водорода вату, но Нагито снова начинает дергаться. — Комаэда, черт тебя дери! — Хаджиме так сильно сжимает руку, что, наверное, препятствует проходу крови по сосудам, чем вызывает недовольное шипение со стороны Комаэды, и тот начинает с удвоенной силой работать руками. — Перестань, слышишь!?       Нагито и рад бы перестать, но он не может, он не должен. Хината так сильно сжимает руку, что она, казалось, сейчас отвалится. — Ты меня бесишь, отпусти! — и с этим последним восклицанием Комаэда с силой влепляет Хаджиме тяжелую пощечину. Громкий шлепок резко контрастирует с наступившей тишиной. Хината наконец ослабляет сжатые руки, и Нагито вновь становится вольным. Внезапно воцарившая глушь режет уши. Ошеломлённый резервник лишь тихо смотрит в глаза везунчика, пока тот, прикусив губу, чтобы случайно не извиниться, смотрит в ответ. Молчание и боль, что была далеко не физической, давила так сильно, что оскорбленный и униженный Хаджиме, нарушая хрупкую тишину прерывистым дыханием, смиренно смолчав, покидает домик Комаэды. — Снова привет, Хаджиме, — Акане, улыбаясь до ушей, протягивает Хинате еще теплую еду из ресторана. — Ой, а ты чего такой... хмурый? — она оглядывает его лицо, далеко не изображающее всемирное счастье. После той дневной ссоры прошел уже день, и все вроде как улеглось, но точно не поведение Нагито. — Ничего, — бурчит тот в ответ, принимая из рук Овари карри и тщательно осматривая блюдо. Вроде, оно дошло целым... Акане не съела половину по пути, значит, ужин удался. — Тебя этот сумасброд обижает? Только скажи, я ему вмажу та-ак..! — гимнастка демонстрирует какой-то удар, под утомленные кивки Хаджиме. — Что он будет на коленях вымаливать у тебя прощение!       Наконец захлопнув перед внезапно надоевшей одноклассницей дверь, Хината, неслышно вздыхая, присаживается на кровать к Комаэде. Подавив в себе очередной зевок за день, он протягивает Нагито ложку с едой. — Пожалуйста, давай без приключений, — он бормочет так тихо, наверное, потому, что говорил это больше себе.       Ночь выдалась бурная, потому что из-за неудачной перевязки (точнее даже неудавшейся) раны Комаэды ныли, и он постоянно просыпался и не стеснялся покричать и постонать. Наверное, Хаджиме не спал всю ночь; она была настолько длинной и бесконечно долгой для него, что он и не запомнил, поспал ли хоть жалкие пол часа. — Я не хочу.       Нагито становится так стыдно, когда он видит насколько сильно его слова повлияли на Хинату, что он готов был исчезнуть прямо сейчас. Стиснув зубы, тот молчит, как и впервые дни грубо хватая его за подбородок и впихивая карри в рот. Но цель Комаэды заключалась не совсем в том, чтобы взбесить. Ему нужно было отдалить Хаджиме. Как можно дальше. И он пошел бы почти на все, чтобы добиться этого. Только ради Хинаты. Тратить его нервы было невыносимо больно, но еще больнее было бы утопить его вместе с собой в море неудачи. Поэтому Нагито, мысленно проклиная свой бездарный талант, сплевывает все, что ему затолкнули в рот, прямо в лицо Хаджиме. И снова дрожаще царит болезненная тишина. Хината молча стряхивает с лица остатки карри, параллельно оглядывая испачканную рубашку. Комаэда чувствует, что готов умереть от давящего невыносимо сильно изнутри чувства вины. Резервник пыхтит и дышит так часто и нервно, что, наверное, если бы он не сдерживался, точно бы вдарил Нагито. Он с трудом разжимает плотно стиснутые челюсти, когда только-только открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг в дверь слышится неожиданный стук. Хаджиме делает глубокий вдох, после пытаясь вдохнуть все напряжение, и топающими от злости шагами направляется к двери. Распахнув ее, он видит перед собой... Соню? — Ах, Хаджиме, Акане сказала мне, что... — но Невермайнд не договаривает, когда Хината, сквозь сжатые зубы прошипел ей в ответ гневное "я скоро вернусь".       Соня замерла в дверном проеме, провожая удивленным взглядом быстро удаляющегося Хаджиме, а затем молча обернулась к Комаэде. — Что произошло?       Нагито игнорирует вопрос принцессы, просто потянувшись за едой. Он уже мог питаться сам, но разве нужно было говорить об этом Хинате? После этого он не должен вернуться вовсе. Значит, скрывать больше нечего. — Нагито, я прошу ответить на мой вопрос, — повторяет Невермайнд, присаживаясь рядом. — Так было нужно, — отвечает Комаэда, прожевав очередную порцию карри, а затем, наблюдая, как Соня возмущенно сдвигает брови, добавляет. — Для него же. Поверь, так действительно будет лучше для него.       Изумленная девушка лишь тихо вздыхает. — А ты уверен? — и Нагито почему-то становится не по себе от ее слов. — Уверен, что лучше знаешь, как будет лучше ему? Может, расскажешь все мне?       Комаэда упорно сверлит взглядом ложку, что он держал в руках, а затем, как ни в чем не бывало, отправляет в рот еще немного еды. В тот же самый момент дверь со скрипом приоткрывается. — Соня, извини, я... — Хаджиме с умытым лицом застывает на самом пороге, глядя как Нагито без чьей-либо помощи справляется с ужином. В его глазах видно столько всего, что везунчику не по силам разглядеть все по отдельности. Смотреть в его глаза становится так больно, что он отводит взгляд. Но одно он знал точно: Хината не чувствовал ни злости, ни гнева, лишь боль и разочарование в том, в кого поверил, в том, кому хотел помочь. И прежде чем Соня успела что-либо ответить, дверь с силой захлопывается и вновь висит тревожная тишина.