Разлюбить тяжело (поддаться на предательство еще хуже)

— Ты мой старший брат. Ты должен быть тем, кто меня утешает. — Я люблю тебя, Лиззи. Я так сильно тебя люблю. Они прижимаются щекой к щеке, оба плачут. Лиззи сжимает его руку, ее гораздо меньшие пальцы обвиваются вокруг его указательного и среднего пальцев. Обоняние — первое чувство, которое возвращается к нему. Травы. Невыносимый запах антисептика. Свечи с ароматом лаванды. Соленый морской воздух. Его слух возвращается вторым. Звуки, которые издает океан, разбивающийся о берег — непрерывный поток стремительных звуков, затихающих и текущих, мягко приводящих его в убаюкивающее состояние расслабленного полусознания. Листья шелестят на ветру. Отдаленный смех. Гораздо ближе он слышит низкие бормочущие голоса. Далее следует боль. Внезапно он осознает пульсирующую область за левым ухом, едва прикрытую волосами — участок кожи кажется сухим и туго натянутым. Его лицо нагрелось от солнца. Он крепко зажмуривает глаза. Сквозь его веки пробивается оранжевый свет. Наконец-то. Прикосновения. Мягкая бугристость матраса под его телом. Пушистое тонкое одеяло и то, как оно царапает его кожу. Кто-то держит его за указательный и средний палец — маленькие, тонкие пальцы знакомы; грубая и мозолистая кожа — нет. Он открывает глаза. Те же темные глаза и вьющиеся светлые волосы, что и у него. Тот же вздернутый нос и острый подбородок. Соня. — Лиззи, — говорит Ньют. — Сэмми. Его Лиззи. Его младшая сестра, на два года младше и в два раза храбрее. Боже, как я мог забыть тебя? Ньют плачет, обнимая свою младшую сестру впервые почти за четыре года. Он крепко сжимает ее, как делал, когда они были маленькими, как будто она плюшевый мишка. Лиззи так же яростно обнимает его в ответ. Она тоже рыдает — перламутровые слезы скатываются по ее щекам, ладонь крепко прижата к его лопаткам. — Это принадлежало моим родителям, — говорит ему Томми. Ньют бережно сжимает предмет в ладонях. Один из них — большое красивое кольцо с печаткой. Другой — ожерелье — подвеска, сделанная из трех переплетенных полосок, нанизанных на тонкую металлическую цепочку. — ПОРОК позволил тебе оставить это? — Ньют спрашивает с завистью. Сейчас середина ночи. Комендантский час наступил несколько часов назад. Ньют пробрался в одноместную комнату Томми с украденным фонариком вскоре после того, как все остальные уснули. Два мальчика, одиннадцати и десяти лет соответственно, прижимаются друг к другу в кровати Томми, которая больше, чем койки в общежитии, на которых спят остальные мальчики. Они лежат на боку, лицом друг к другу, на одной подушке. Мягкое, пушистое одеяло натянуто у них над головами, как палатка. — Не сразу, — говорит Томми. — Они забрали это в мой первый день здесь. Но я заставил их вернуть. — Как? — Ньют спрашивает, немного испуганный. — Они пытались лишить меня имени, — признается Томми. Ньют понимающе кивает. — Они пытались месяцами. Но не могли заставить меня забыть его. Я бы им не позволил. — Томми выпячивает подбородок вперед, вызов и гордость плавают в его медовых глазах. — Они не могли отнять у меня мое имя. Мои родители дали мне мое имя — так что только они могли его изменить. Но доктор Пейдж — ты знаешь доктора Пейдж? Ньют кивает. Доктор Пейдж — врач с симпатичными рыжевато-светлыми волосами. Она не уделяет много внимания Ньюту, но она всегда очень мила с Томми и Терезой. Все мальчики знают, что Томми и Тереза — ее любимчики. — Доктор Пейдж заключила со мной сделку, — Томми возится с фонариком, и луч света сбивается с пути. — Она сказала… — Он хмурится. — Кажется, она сказала что–то вроде «жизнь требует компромиссов». Она сказала, что я не могу сохранить свое имя, но если я готов пойти на компромисс, она вернет мне что-то от моих родителей. Томми светит фонариком на украшения. — Видишь? — Томми поднимает ожерелье. На каждой из трех разноцветных переплетающихся полосок начертано имя. Но имя на серебряном кольце отшлифовано. — Это было мое имя. Я больше не помню, что там было написано. Но они вернули мне мамино ожерелье и папино кольцо. И теперь я знаю, что мою маму звали Дайан, а моего папу звали Джеймс, а моя фамилия начиналась на ‘Н’. Педант раскачивается взад-вперед, как маятник. Ньюту кажется, что он может различить изгиб буквы ‘S’ на серебряном ободке, или, может быть, это ‘C’ или даже ‘G’. — Ты… отказался от своего имени? — говорит Ньют. Он чувствует, как Томми пожимает плечами рядом с ним. — В конце концов, они бы все равно отняли его у меня. Неважно, если бы я боролся с ними вечно — я знал, что ПОРОК нашел бы способ. Так, по крайней мере, у меня будет что-то на память о маме и папе. Мое прежнее имя было просто левередж. Ньют чувствует, что начинает дрожать. Повернувшись, он утыкается лицом в плечо Томми. — Ньют? — Томми роняет фонарик, обнимает блондина в том, что, вероятно, должно быть объятием, но в итоге получается неловкое переплетение предпубертатных конечностей. Это мило. — Нут-нут? — Я не смог сохранить свое имя, — говорит Ньют. — Я так старался сохранить его. Возможно, если бы я был сильнее, как ты, я тоже мог бы использовать его как рычаг давления. Я мог бы быть с Лиззи. — Ты сильный, Ньют, — настаивает Томми. — И ты снова увидишь Лиззи. Я знаю, что увидишь. Я помогу тебе бороться за это. Я и Минхо. — Минхо дерется жестче, чем кто-либо из моих знакомых, — напоминает ему Ньют. — И он всегда наказан за это. — Дело не в том, чтобы бороться с самым тяжелым, — Томми закатывает глаза. — Мы просто дети. ПОРОК всегда будет сильнее нас. Речь идет о том, чтобы сражаться умно. Проблема Минхо в том, что он сражается слишком усердно. Он непредсказуем. — Разве это не должно быть хорошо? — спрашивает Ньют. — ПОРОК создан для ученых, — напоминает ему Томми. — Они не любят непредсказуемость. Хитрость в том, чтобы бороться достаточно упорно — ПОРОКу нравится, когда мы проявляем инициативу, когда у нас есть убежденность. Он использует слова ‘инициатива’ и ‘убежденность’, как попугай кого–то — вероятно, доктора Пейдж. Ньют предполагает, что Томми, вероятно, знает, о чем говорит — в любом случае, должна быть причина, по которой Томми так долго удавалось оставаться на хорошей стороне ПОРОКа. — Я не хотел, чтобы тебе было грустно, — говорит Томми мягко и извиняющимся тоном. Он протягивает руку, чтобы забрать кольцо и ожерелье. — Это моя собственная глупая ошибка, — говорит Ньют, уклоняясь от рук младшего мальчика. Он снова рассматривает кулон. — Почему три кольца? — Это русское кольцо. Три кольца сделаны из розового золота, белого золота и желтого золота — прошлое, настоящее, будущее. — Ты русский? — Я похож на русского? — Томми морщит нос, глядя на него. — Откуда мне знать? Я никогда раньше не встречал русского. — Я тоже никогда раньше не встречал британца. И я знаю, что ты говоришь по-британски. — Болван. Тебе этого британского достаточно? — Bacia il Cuoco. — Это даже звучит не по-русски. — Откуда ты знаешь? Ты никогда раньше не слышал, чтобы кто-то говорил по-русски. Ньют тычет пальцами в бока Томми, и десятилетний мальчик отшатывается, хихикая и извиваясь. — Щекотно! — пищит Томми, краснея. — Тише! Кто-нибудь нас услышит! — Тогда перестань меня щекотать! Томми в отместку выдергивает подушку из-под головы Ньюта, а затем бьет ею блондина по лицу. Они борются за доминирование подушкой. Ньюту наконец удается завернуть другого мальчика в одеяла и пошевелить пальцами на животе Томми. — Хорошо! — Томми задыхается. — Ты победил! Ты победил! Они плюхаются обратно на матрас, хихикая, затаив дыхание и шикая друг на друга, безнадежно запутавшись в постельном белье. Ньют все еще сжимает в кулаке кольцо с печаткой. Томми достает ожерелье «Русское кольцо» из тайника под подушкой. Но когда Ньют собирается отдать кольцо, Томми сжимает его на пальцах блондина. — Все в порядке, — говорит Томми. — Ты можешь оставить его. — Но это от твоего отца, — протестует Ньют. Его щеки горят. — Это важно для тебя. — Ты тоже, — говорит Томми. Щеки Ньюта словно горят. — Я верю, что ты хорошо позаботишься об этом ради меня. — Я это сделаю, — обещает Ньют. — При одном условии. — Каком? — Никогда, — говорит Ньют, — никогда, черт возьми, больше не называй меня Ньюти или Нут-Нут. Томми разражается смехом во все горло, сотрясая матрас. Ему требуется целая минута, чтобы успокоиться. — Мы просто должны быть терпеливы, Ньют, — говорит он, снова звуча серьезно. — Нам просто нужно подождать. Становись сильнее. — Как? Как ты сказал, мы просто дети. — Мы не навсегда останемся детьми, Ньют, — Томми встречается с ним взглядом. Ньют никогда не думал, что у него будет такое. Его предыдущие встречи с Лиззи, когда они были детьми, были недолгими, мимолетными. Либо он выбирался через вентиляцию, чтобы увидеть ее в темноте ночи, либо их воссоединения контролировались и организовывались ПОРОКом за хорошее поведение — то, что Томми называл ‘проявлением инициативы’. Провести с ней все утро — роскошь, о которой он никогда не думал, что сможет, особенно после того, как его отправили в Лабиринт. Каждая минута кажется дороже золота. Каждая украденная секунда. Ему приходится заставлять себя не бежать за ней, когда она уходит вытаскивать рыболовные сети в доках. Приходится напоминать себе, что это не так, как всегда раньше с ПОРОКом. Он снова увидит свою сестру. На этот раз у них есть все время в мире. Он рассеянно касается своего безымянного пальца. Кольцо с печаткой теперь ему идеально подходит — спустя почти четыре года он наконец-то привык к нему. — Ньют! Это Бренда, идущая прямо к нему, как женщина на задание, ее челка длиной до подбородка убрана с лица красным шарфом. Люди — как подростки, так и взрослые — расступаются перед ней, как Красное море. Она останавливается перед Ньютом и хмуро смотрит на него, скрестив руки на груди. — Ты уже был у Томаса? — спрашивает она. — У меня небольшие проблемы с поиском его, — сухо говорит он. — Этот мужчина, — она раздраженно закатывает глаза. — Всегда прячется от своих проблем. — Или убегает от них, — добавляет он. — Ну, если бы я была Томасом, я бы ушла туда, где, как я думала, меня никто не найдет, чтобы я могла хандрить и гадать, все ли мои друзья ненавидят меня сейчас, — невозмутимо отвечает она. — Очень полезно, — он подавляет собственное закатывание глаз. — Ты знаешь, что ты делаешь своим языком? — кричит ему в след она когда он поворачивается чтобы уйти. Ньют вопросительно смотрит на нее. Бренда проводит языком по зубам, имитируя один из нервных тиков Ньюта. — Да? — Сводишь Томаса с ума, — она ухмыляется. Это… на самом деле очень полезно. — А Ньют? — Да? Она колеблется. — Томас любит тебя так, как будто это было вчера, — говорит она. — Не разбивай ему сердце. Бренда уходит прежде, чем Ньют успевает ответить. Руки Ньюта сжимаются в кулаки на спине куртки Минхо, дергая его вверх и прочь от Томаса. Томас остается там, где он есть, слегка свернувшись калачиком на полу, постанывая. — Минхо, — Ньют встает между ними. — Минхо, прекрати… — Убирайся с глаз моих, Ньют… — Минхо, ты убьешь его! — Да, это так, — рычит Минхо. — Я собираюсь вырвать его сердце и сделать его бронзовым, как трофей. — Минхо! Минхо толкает его. — Ты слышал его, Ньют. Он знал. Он знал, — он дрожит от едва сдерживаемой ярости. — Все это время он знал, что они планируют с нами сделать. Хуже того, он помогал им. Он и Тереза — все это время они были в сговоре с Пороком. Лицо Минхо искажено яростью. Но Ньют знает его слишком хорошо — он знает, что под защитной оболочкой гнева скрывается океан боли. Томас был их лучшим другом. Минхо поверил в него, а Томас подвел его — он подвел их обоих. — Мы с Ньютом думали, ты поможешь нам, — Минхо смотрит мимо Ньюта на Томаса, который поднимается с земли. — Мы думали, что наш лучший друг ни за что не согласился бы на то, что подвергло бы нас реальной опасности. Мы много раз пытались дать тебе презумпцию невиновности. Мы защищали тебя от остальных. Но Алби был прав насчет тебя все это время, не так ли? Томас смотрит на него в безмолвном ужасе, кровь заливает его подбородок. На мгновение кажется, что он собирается что-то сказать. Но затем момент проходит, и он отводит взгляд. Минхо бросает на него последний взгляд, полный отвращения, прежде чем уйти, хлопнув за собой дверью. Ньют теребит кольцо с печаткой, сидящее у него на большом пальце — единственной части руки, на которой оно может оставаться, не соскальзывая сразу. Он подумал, что со временем, возможно, сможет привыкнуть к нему. Пришло время, которого у него больше нет. — Минхо прав, — тихо говорит Ньют. Лицо Томаса искажается от боли. — Алби был прав. — Ньют… Ньют снимает кольцо со своего большого пальца и злобно швыряет его в парня. Рука Томми-Томаса взлетает, и он ловит его. Один его глаз уже начинает заплывать. — Ты можешь забрать это обратно, — хладнокровно говорит Ньют. — Я не хочу ничего, сделанного ПОРОКом. Томми и Минхо как раз выходят из общего душа, когда Ньюту наконец удается его разыскать. У Томми на голове полотенце, голова повернута в сторону Минхо, он говорит что-то слишком тихо, чтобы Ньют мог разобрать. Минхо ухмыляется, а губы Томми приподняты. При виде Ньюта Томми останавливается как вкопанный, выражение его лица мгновенно сменяется выражением безошибочного ужаса. Полотенце падает с его головы. Ньют решает не принимать это на свой счет. Минхо даже не сбивается с шага. Он просто дружески хлопает Томми по спине, достаточно сильно, чтобы заставить его пошатнуться вперед. — Не дразни его слишком сильно, — вполголоса говорит Минхо Ньюту, когда они проходят мимо друг друга. За ухом у Минхо слабый красный шрам от операции по удалению волос. Ньют ставит ему подножку. Минхо легко выпрямляется, показывая ему поднятый большой палец, когда начинает пятиться трусцой. Почти сразу же он врезается во Фрайпана, который несет кастрюлю, наполненную водой. Все трое — Минхо, Фрайпан и кастрюля для приготовления пищи — почти мультяшно разлетаются в стороны. Ах, думает Ньют. Карма. Какое чертово чудо. К тому времени, как Томми приходит в себя с полотенцем в руке, он немного более спокоен. Не говоря ни слова, он идет в ногу с Ньютом, немного позади, позволяя Ньюту взять инициативу в свои руки. В конце концов они оказываются у одного из бассейнов, предназначенных для стирки. В это время дня там безлюдно. Волосы Томми все еще влажные, торчат короткими темными прядями. Ньют протягивает руку и приводит их в порядок, осторожно расчесывая пальцами некоторые из спутанных прядей. Волосы Томми мягкие и шелковистые, и он остается очень неподвижным под руками Ньюта, наблюдая за более высоким мальчиком с яркими глазами. Приглаживая последнюю непослушную прядь, Ньют отступает. Томми заговаривает, прежде чем Ньют успевает сообразить, что сказать. — Вот, — он протягивает что-то в руке. Взяв его, Ньют понимает, что это лист бумаги, сложенный в виде сетки. Складки потерты, а яичная скорлупа непрочна. Очевидно, что его складывали и переворачивали много-много раз до этого. Ньют узнает свой собственный почерк. Он уже знает, что там написано. 02-16-11-14 Арендт Горло сжимает. Глаза щиплет. Тишина затягивается надолго. Томми держал это при себе. Все эти годы. — Почему ты так долго? — спрашивает Ньют немного жалобно. — Если то, что заставило тебя измениться, было моим решением… — Он все еще не может этого сказать. — Тогда почему ты так долго? Семнадцать месяцев. Именно столько времени потребовалось Ньюту, чтобы сдаться. Еще девятнадцать месяцев после этого, желая, чтобы он никогда не пережил падение, желая, чтобы Минхо никогда не нашел его в Лабиринте, желая, чтобы его оставили Гриверам — смерть через Гривера была бы ужасающей и, без сомнения, мучительной, но, по крайней мере, это бы закончилось. Девятнадцать месяцев застоя, скуки, выковыривания осколков надежды из его сердца вместе с осколками кости из его ноги. — Они наблюдали за мной, — говорит Томми дрогнувшим голосом. — Они знали, что ты и я были… — Он умолкает и закусывает губу. - Мне пришлось потратить время. Я должен был завоевать их доверие. Я должен был заставить Аву Пейдж думать, что ты был жертвой, на которую я был готов пойти, ради ПОРОКа, ради лекарства, и как только она полностью доверилась мне… Ньют крутит кольцо на безымянном пальце. Глаза Томми устремляются вниз, привлеченные движением. — А это? — говорит Ньют. — Это принадлежит тебе, — говорит Томми. — Так было всегда. Ньют сжимает пальцы в кулак и подносит его ко рту. Он прижимает нагретый солнцем металл к губам. Ему не терпится задать вопрос — вопрос, на который он уже знает ответ. Он надеется, что ошибается, но знает, что это не так. — Ты отдал ожерелье Терезе. Это не вопрос. Томми кивает. Единственные вещи, которые остались у Томми от родителей, которых он обожал — и он подарил одну Ньюту, а другую Терезе. Сувенир Ньюта поблескивает на его безымянном пальце. Тереза, вероятно, все еще носит свой на шее. И Томми не из тех, кто делает пустые жесты. — Это было не потому, что я любил ее больше, — говорит Томми тихо и настойчиво. — Ты ушел. — Его голос срывается. — Тебя не было, и ты ненавидел меня. Ты был в Лабиринте и вне моей досягаемости. Ты был невозможен. — Он прерывисто вздыхает. — А Тереза — она была живой, дышащей девушкой, и она любила меня. Он мнет полотенце между пальцами, костяшки побелели. Ньют протягивает руку и успокаивает свое ерзание. Томми перестает дышать. — Я никогда не ненавидел тебя, — говорит Ньют. Конечно, были моменты, когда он хотел этого. Он определенно пытался. Особенно в те последние несколько дней перед Лабиринтом. Но у него никогда не получалось. Терезы больше нет. Она по другую сторону океана и вне досягаемости Томми. Она невозможна. А Ньют прямо здесь, живет, дышит и здесь. Он смотрит на Томми и все еще видит следы мальчика, который украл его сердце, когда ему было пятнадцать лет. Скользнув рукой вверх, он обхватывает челюсть Томми одной рукой, удерживая его неподвижно. Поцелуй — это едва ли соприкосновение сомкнутых ртов и обмен дыханиями. Ньют прижимает их лбы друг к другу, их носы соприкасаются. Он проводит большим пальцем по уязвимой впадинке на шее Томми и чувствует его бешено бьющийся пульс. — За что? — спрашивает Томми, затаив дыхание. — За то, что доказал мою правоту, — Ньют снова наклоняется, покусывая губы Томми, просто чтобы почувствовать прерывистое дыхание парня напротив своего рта. — Даже если ты не торопился, черт возьми, делая это. — Вчера, — говорит Томми. — Ты сказал, что ничего не изменится. — О, Томми, — смех и счастье вырываются из груди Ньюта, чистые и свежие, как родниковая вода. — Все изменилось. На этот раз ПОРОК ставит между ними стекло. — Ты знаешь, сколько людей умирает от вируса вспышки? — требует ответа Томас. Вокруг его глаза все еще виднеется слабое обесцвечивание. — Сколько миллионов? Всего за один день? — Для каждого человека, которого они подвергают испытаниям Лабиринта… — Они? Они? — язвительно спрашивает Ньют. Он прислоняется к стене, скрестив руки на груди, в позе нарочитой беспечности. Если и есть что-то, что гарантированно выводит Томаса из себя, так это то, что его воспринимают недостаточно серьезно. — Не смеши меня. Ты теперь один из них, Томми. Прозвище, брошенное в пространство между ними, как объявление войны, заставляет Томаса отшатнуться. Ньют испытывает дикое удовлетворение, видя это, заставляя Томаса почувствовать хоть немного той боли и предательства, которые чувствует сам Ньют. — Ньют, это того стоило, — настаивает Томас. — Когда все испытания пройдут и мы найдем лекарство, все это того стоило. — Это у тебя ловкий маленький трюк, — говорит Ньют таким горячим тоном, что можно покрыться волдырями. — Ты открываешь рот, и оттуда доносится голос твоей маленькой подружки. Он ожидает большего буйства, еще одной слабой защиты, может быть, какой-нибудь лицемерной самоуверенности. Но чего он не ожидает, так это того, что Томас внезапно не сможет выдержать его взгляда и замолчит. Ньют не ожидает появления вины на лице Томаса, которую он просто слишком медленно скрывает. Тогда Ньют понимает. Ох. Это не должно иметь значения. Зная, сейчас о том, как Томас относится к ПОРОКу, это не должно причинять боли. Это не должно иметь значения. Это все равно происходит. — Не теряешь времени, правда? — говорит Ньют. Он не может полностью скрыть пустоту в своем тоне. — У нас с Терезой ничего не случилось, — говорит Томас. — Пока нет, — говорит Ньют. Томас отводит взгляд, не в силах это отрицать. — Что, если это ее бы собирались отправить в Лабиринт? — насмешливо спрашивает Ньют. Под его кожей кипит гнев. Его голос дрожит от эмоций. — А? Ты бы просто стоял в стороне и позволил ПОРОКу отправить ее на верную смерть? — Он отталкивается от стены, наступает на стекло. Он хочет, чтобы между ними ничего не было, чтобы он мог подбить Томасу второй глаз. — Что, если бы это был ты? Ты бы тихо ушел? — Да, — яростно говорит Томас. — Если пойти туда означало приблизиться к поиску Лекарства, к спасению таких людей, как мой отец… — Он обрывает себя, качая головой. — Даже если бы это означало умереть, — тихо продолжает он, — я бы все равно это сделал. Так что не смотри на меня как на какого-то убийцу или монстра. Когда мы найдем Лекарство и испытания закончатся, все вы станете героями… Ньют издает бессловесный звук, настолько полный насмешки, что Томас внезапно замолкает. — Итак, ты нашел лекарство, — говорит Ньют. Его гнев превратился в лед. — Тогда что? — Что ты имеешь в виду? — ПОРОК будет контролировать это, не так ли? Они будут контролировать все — кто живет, а кто умирает, — Ньют издает насмешливый звук. — Умирать за такой мир… это не героично — это жалко. На мгновение Ньют думает, что достучался до него. — Какая альтернатива? — требует Томас. — Нам нужно лекарство, Ньют. ПОРОК, возможно, не идеальны, но они — наш единственный вариант. — Что, если это не так? Слова повисают в промежутке между ними. Слишком поздно брать свои слова обратно. Ньют проводит рукой по карману джинсов, нащупывая квадратный комок, спрятанный под тканью. Глаза Томаса расширяются. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, приглушенно. В «За пенни»… — Они называют себя Правой рукой. Томас медленно качает головой, не соглашаясь, но сбитый с толку. — Я никогда не слышал… — Конечно, — рука Ньюта оставляет пятна на прозрачном стекле, его дыхание запотевает на поверхности. — Ты блудный сын ПОРОКа — Ава Пейдж очень внимательно относится к тому, к какой информации у тебя есть доступ. Правая рука тоже нацелена на спасение будущего человечества — за исключением того, что они делают это немного иначе, чем ПОРОК… спасают иммунных, вместо того чтобы экспериментировать на них. Мой отец вступил с ними в контакт до того, как ПОРОК убил его — они нашли безопасное убежище, место, свободное от вируса Вспышки. Он наблюдает за чередой эмоций, сменяющих друг друга на лице Томаса. Неверие. Изумление. Подозрение. Надеюсь. Открывается дверь, и входят два охранника. Их время вышло. Барьер из армированного стекла отодвигается в стену, и Ньют двигается. Томас задыхается, когда Ньют врезается в него. Его спина ударяется о стену, а голова ударяется об нее достаточно сильно, чтобы ошеломить его. Ньют засовывает крошечный квадратик бумаги в карман Томаса. — Ты не такой, как другие, — шепчет Ньют ему на ухо. — Не позволяй им убедить тебя, что ты такой. Охранники реагируют именно так, как этого хочет Ньют. Расталкивая двух мальчиков, один из них заламывает руки Ньюта за спину, обездвиживая его. Другой охранник проверяет Томаса на предмет травм. Он больше не видит Томаса три с половиной года. — Рагу на сковороде! — Ньют ускоряет шаги, держа Томми рядом с собой, положив руку ему на локоть. — Ты его еще не пробовал, не так ли, Томми? — Нет… — Ну, ты не жил, пока не попробовал это. — Ньют, — Томми упирается пятками. Учитывая, что повсюду песок, это не очень эффективно. — Я не думаю, что все остальные будут… — Что? Помнить тебя? Томми, все будет хорошо. Этим утром ты отправился на пробежку с Минхо, и он не возненавидел тебя. — Это другое, — настаивает Томми. — Это Минхо. Он хочет верить в лучшее во мне. Ты тоже. — Но он прекращает попытки отстраниться. Рука Ньюта перемещается от локтя Томми к его руке, к плечу. В силу привычки глэйдеры обычно мигрируют друг к другу во время еды. Они плотно окружили несколько походных костров. Некоторые из них поднимают глаза, проходя мимо, дружески здороваются с Ньютом и бросают Томасу долгие взгляды. Взгляды не враждебные и не с оттенком благоговения, какими они были со времен Последнего Города — лучший способ, которым Ньют может описать их — это любопытство, граничащее с уважением. Когда Алби замечает их, он вскакивает на ноги. Томми застывает с широко раскрытыми глазами. Разговоры стихают. Алби протягивает руку. Томас смотрит на него, разинув рот, неловко долгое мгновение. Ньют подталкивает его локтем, и он неуклюже пожимает ее. — Я рад, что ошибался в тебе, — просто говорит Алби. И это все. — Подвинься и освободи место, — говорит Ньют. Все двигаются. Немного ворчат, но в конце концов между Минхо и Брендой появляется пространство. Ньют плюхается на песок, прислоняясь спиной к бревну, и притягивает Томми к себе. Если у кого-то есть какие-то мысли о том, как Ньют и Томми прижимаются друг к другу плечом к бедру, они держат это при себе. Алби посылает Ньюту ухмылку, а Минхо прячет улыбку в своем напитке. В нескольких шагах от костра Лиззи бросает на них понимающий взгляд и поднимает свой бокал в молчаливом тосте. Передают миски с тушеным мясом. А потом все остальные просто выжидающе смотрят на них двоих. Томас съеживается от такого внимания. — Ну, не останавливайся из-за нас, — говорит Ньют, сытой по горло. — О чем мы говорим? — Время, когда Минхо сломал Галли нос, — быстро предлагает Уинстон. Ньюту всегда нравился Уинстон. — Чувак, — Минхо вскидывает руки в воздух, его напиток расплескивается в банке. — Почему это всегда первое, о чем все говорят? Смех. И напряжение спадает. Люди погружаются в свои мелкие разговоры. По мере того, как внимание отвлекается от него, шея и плечи Томми заметно расслабляются, хотя он все еще выглядит так, словно ждет, когда упадет другой ботинок. Ньют крепче прижимает их плечи друг к другу. — Ешь свое рагу, — говорит ему Ньют. После первой ложки Томми издает звук, который Ньют изо всех сил старается не приравнивать к ‘оргазму’. У него не очень получается. — Итак, мы выбегали из лабиринта, — обращается Бренда к заядлой аудитории. — Пытались сохранить жизнь этой большой группе детей. И прямо за нами Гриверы, они поднимались перед нами, Гриверы взбирались на стены — мы были полностью окружены. Нельзя было сделать и шага, не наступив на одного из этих вещей. — Мы все думали, что умрем, — вмешивается Хорхе. — Я полностью верила в наше дальнейшее выживание, — Бренда полирует ногти краем рубашки. — Нет, я помню, как ты повернулась ко мне и сказала: «Хорхе, черт, мы все умрем’. — Что случилось? — спрашивает Зарт. Бренда и Хорхе в унисон смотрят на Томаса, который застывает, как Бэмби в свете фар, с ложкой во рту. Ньют изо всех сил старается не пялиться на то, как рот Томми обхватывает ложку, и на движение его горла, когда он глотает. — Томас? — говорит Клинт. — Томас, — торжественно подтверждают Бренда и Хорхе. — Я бы хотел, чтобы ты перестала рассказывать эту историю, — жалуется Томми. — Это было не так уж смешно. Я был в ужасе, что стану свидетелем массовой резни. — Но он вздыхает и откладывает ложку. — Итак. Гриверы. У них в головах есть крошечный чип, который получает инструкции — в основном, они делают то, что им говорят. Без чипа Гривер просто… ничего не делает. Но если кому-то удалось перехватить этот беспроводной сигнал и перехватить передачу… Бренда откидывает голову назад, практически воя от смеха. Хорхе вытирает что-то похожее на слезу из своего глаза. — С каждым разом становится все смешнее, — говорит он. — Нет, это не так, — Томми хмуро смотрит на них, но на его губах появляется улыбка. Ньюту хочется поцеловать это. Ньют… возможно, немного пьян. — Что случилось с Гриверами? — спрашивает Билли. Бренда полностью теряет способность формулировать речь и просто начинает хихикать. — Они начали взрываться, — говорит Хорхе. — Мы думали, что нас бомбят. Повсюду летали осколки Гривера. Прямо нам в лицо швырнули Гривера, буквально пролившегося дождем с неба… — Потребовалась вечность, чтобы смыть эту вонь, — добавляет Бренда. Все смеются. Ньют может признать, что мысль о взрывающихся Гриверах очень приятна. Томми прячет лицо на плече Ньюта, и Ньют позволяет своей руке небрежно обвиться вокруг спины парня. — Ты смеешься надо мной, — бормочет Томми, слова приглушены его плечом. Ньют поворачивает голову и с улыбкой прижимается к волосам другого мальчика. От Томми пахнет солью и древесным дымом. — Как… — выпаливает Галли. — Как получилось, что ты позволил Томасу придумать какой-то план? Когда-либо? — Галли, одна вещь, которую ты должен знать о Томасе, это то, что, несмотря на… — Бренда замолкает и широким жестом указывает на Томми, который появляется из-за плеча Ньюта и свирепо смотрит на нее. — Обычно он знает, что делает. — Ты только что указала на меня всего, — Томми выглядит возмущенным. — Верно. Я так и сделала, — Бренда поворачивается обратно к Галли. — Несмотря на все его качества, он обычно знает, что делает. — Я ненавижу тебя, — говорит ей Томми. — Ты любишь, на самом деле. — Томасу дьявольски везет, хермано, — Хорхе мудро кивает. — Итак, лучший выбор — просто делать все, что он делает… при условии, что ты сначала позволишь ему уйти. Томми бросает в него веточку, которая запутывается в одном из его седеющих локонов. — Итак, если Томас спрыгнул со скалы… — начинает говорить Фрайпан. Ньют и Минхо переглядываются и тут же разражаются смехом, схватившись за бока. Хорхе начинает задыхаться. Галли хлопает себя по бедрам. Алби, сделав большой глоток, обрызгивает беднягу Уинстона алкоголем и слюной. Бренда визжит, сваливаясь со своего места и едва не поджигая собственные волосы. — Бренда! — громко говорит Томми. — Ты покончишь с собой! Бренда хрипит, взмахивая руками по своим теперь слегка тлеющим волосам. — О, смотри! — в отчаянии восклицает Томми. — Ньют! Лиззи смотрит в эту сторону! — Ну, Ньют, Минхо, — говорит Галли. — Если бы Томас сказал вам прыгнуть со скалы, вы бы сделали это? — Я бы так сказал, да, — говорит Минхо. — Очевидно, мы бы так и сделали, — соглашается Ньют. Томми сдается. — Это был не обрыв! — он протестует. — Это было падение с высоты двадцатого этажа! — говорит Алби. — На дне был бассейн! — Упасть в воду с такой высоты? — ухмыляясь, говорит Алби. — Вам повезло, что вы все не превратились в блинчики. — Контекст! Отсутствует контекст! Были смягчающие обстоятельства! Хорхе смотрит на Бренду. — Это то, что он всегда говорит, — говорит он вполголоса. — Почему так получается, что мы всегда в конечном итоге говорим обо мне? — ворчит Томми. — Мы можем поговорить о ком-нибудь другом? О ком-нибудь еще? — Ого. Но никто другой не попадает в такое сумасшедшее дерьмо, как ты, — говорит Бренда. — А также потому, что, очевидно, вселенная вращается вокруг тебя, Томас, — серьезно сообщает ему Минхо. — Я имею в виду, — Уинстон на мгновение задумывается об этом. — Вроде как да? — Хэй, — Томми дико оглядывается по сторонам, его взгляд останавливается на Минхо. — Помнишь тот раз, когда Минхо нашел гигантского паука в общежитии для мальчиков и положил его прямо на лицо Алби, пока тот спал? — Это был ты? — Алби кричит. — Предатель! — Минхо обвиняюще тычет пальцем в Томми. — Живи с мечом, умри с мечом! — кричит в ответ Томми. — Да, ну… — глаза Минхо мечутся по всему телу в поисках выхода. — Уинстон был тем, кто спрятал всю одежду Галли в тот раз, когда ему пришлось пробегать по поляне голышом! — Что? — Галли задыхается. — Минхо, ты слизняк! — Каждый сам за себя! В конечном итоге все предсказуемо ухудшается до того, что Галли рисует борцовский ринг на песке. У Ньюта колет в боку, а щеки болят от смеха. Томми все еще тепло прижат к его боку. — Какой-нибудь уродливый придурок сегодня вечером упадет туда и подожжет себя, — говорит Ньют, кивая на костер. — Тогда почему ты улыбаешься? — спрашивает Томми. — Я думаю, что у меня вот так застыло лицо, — признается Ньют. — Возмездие, — говорит Томми. Ньют проводит костяшками пальцев по челюсти Томми. — Помнишь, как ты научил всех нас произносить «Bacia il Cuoco» и убедил нас, что это русское ругательство? — Что это было? — спрашивает Бренда. — Это по-итальянски, — говорит Томми. — ‘Поцелуй повара». — И они купились на это? — хихикает Бренда. — Все равно что отобрать конфету у ребенка, — мечтательно протянул Томас. — Борись! Борись! Борись! — О, я должна это увидеть, — Бренда вскакивает на ноги и бредет к кольцу скандирующих Глэйдеров, оставляя Ньюта и Томми более или менее наедине. Томми смотрит на них с потерянным выражением лица. — Томми? — говорит Ньют. Он вздыхает и берет Ньюта за руку. Держа ладонь Ньюта у себя на коленях, Томми проводит подушечками пальцев по предплечью блондина, касаясь бледной неповрежденной кожи, как будто ищет утешения. Каждый контакт с кожей заставляет нервы Ньюта трепетать. — Это кажется слишком легким, — говорит Томми. — Быть прощенным. — Что? — Ньют поднимает брови. — Ты хочешь, чтобы тебе пришлось потруднее? — Может быть, я заслуживаю более трудных времен. — Я не думаю, что это тебе решать, — Ньют проводит пальцами по ключице другого парня. — Ты хочешь знать, почему я так легко тебя простил? — Да. Руки Ньюта обхватывают его лицо. Томми смотрит на него широко раскрытыми глазами. Его руки неуверенно скользят к талии Ньюта. Они достаточно близко, чтобы Ньют мог чувствовать горячее дыхание Томми на своих щеках, достаточно близко, чтобы, когда Ньют говорит, их губы соприкасались, посылая ощущение жужжания по его телу. — Я хотел, чтобы это был ты, — говорит Ньют. — Когда мы наконец выбрались из Лабиринта, я хотел, чтобы человеком, который спас нас, был ты. И ты это сделал, ты спас нас, ты вытащил нас — вот почему я не сержусь. Затем они целуются. Руки Ньюта опускаются, чтобы схватить Томми за руки, одна рука останавливается на груди Томми, прямо над его сердцем. Томми сжимает бедро Ньюта, большим пальцем проводя широкими движениями по кости. Другая рука поднимается к подбородку Ньюта, затем поднимается еще выше, к его волосам. Их прерывает хор волчьего свиста и саркастических аплодисментов. — Вау, Ньют, — восклицает Минхо. — Сильное проявление собственничества? Ньют бросает ему птицу, вызывая очередную волну свиста. Глаза Томми темные, зрачки расширены. Несколько верхних пуговиц его рубашки расстегнуты, обнажая намек на соблазнительную кожу. Он смотрит на Ньюта в ответ мягким взглядом, затем протягивает руку и приглаживает волосы Ньюта, которые сейчас, несомненно, в диком беспорядке. В порядке эксперимента Ньют проводит языком по зубам, и глаза Томми следят за этим движением. Ньют сдерживает самодовольную ухмылку. — Не присоединиться ли нам к нашим назойливым друзьям-вуайеристам? — говорит Ньют. — Это единственные друзья, которые у нас есть, — указывает Томми. — Тогда, я думаю, нам нужны новые друзья.