Разлюбить тяжело (поддаться на предательство еще хуже)

Ньют задерживается на пороге, скрестив руки на груди и прислонившись бедром к дверному косяку. Пока не объявляя о своем присутствии. Довольствуясь тем, что просто наблюдает. С остроконечного потолка свисают газовые лампы, а на стойках и столах горят толстые восковые свечи, придавая интерьеру медицинской каюты оранжево-летний оттенок. В комнате пахнет травами, антисептиком и жасмином от ароматических свечей. Вчера это были лимоны. За день до этого — розы. Кровать Томми дальше всех от входа. Буквально, его кровать. К изголовью кровати прибита деревянная табличка с вырезанным на ней Томасом — вклад Галли в ходячую шутку о том, что, поскольку Томми занимает ее практически каждый день с тех пор, как попал сюда, на ней с таким же успехом могло бы быть его имя. Порез на шее Томми к настоящему времени почти полностью зажил. На его коже осталась лишь слабая красная линия, похожая на скручивание красной проволоки. На сгибе его локтя синяки от иголок, похожие на темные пятна на белой мякоти яблока. В остальном он выглядит безупречно. Немного уставший и более худой, чем обычно, но на пике физического здоровья. Настоящие травмы внутренние, скрыты от всех глаз, кроме глаз Томми. Джефф, который пополняет аптечку, ухмыляется Ньюту. И Ньют понимает, что он стоит там, тараща глаза на Томми, как на дерьмового урода, уже почти десять минут. Он позволяет занавесу опуститься за ним и прочищает горло. Томми поворачивается. Он не улыбается. Он редко улыбался с тех пор, как они оставили Последний город позади — с тех пор, как они оставили позади Терезу. Но что-то в его прекрасных темных глазах, кажется, проясняется при виде него. Это заставляет Ньюта чувствовать себя неловко. Он провел весь день в поле на солнце и прекрасно осознает, какой он грязный. Он весь в поту и, вероятно, воняет. Он вымыл руки, но к ногтям все еще прилипли упрямые кусочки грязи. Это чертовски нелепо. Это Томми. Не какая-то девчонка. Ньют ухмыляется ему, пересекает комнату и собирается плюхнуться в свое обычное кресло, когда видит новое дополнение к нему. На стуле написано его имя. Табличка, похожая на табличку Томми, за исключением надписи на ней «Ньют». О, очень смешно. — Галли? — спрашивает Ньют. — И Минхо, — говорит Томми. Он ритмично сжимает шарик из губки. Выцветший желтый шарик с дерзким мультяшным лицом — высунутый красный язык и прищуренный глаз. Где-то есть целая коробка с дюжиной разных лиц. Младшие дети любят с ними играть. Винс называет их ‘эмодзи’, что бы, черт возьми, это ни значило. — Ты рано, — говорит Томми. — Сегодня не хочется идти к костру. Подумал, что ты не будешь возражать составить мне компанию, — Ньют смотрит на врача, наблюдающего за сдачей крови. Выцветшая табличка с именем, пришитая к его лабораторному халату, гласит: доктор Крис Перкинс. — Он почти закончил, верно? — Сегодня он может идти, — говорит доктор Перкинс. Когда Томми открывает рот, чтобы возразить, доктор качает головой. — Тебе полагается передышка, Томас. Врач ПОРОКа, думает Ньют. Доктор Перкинс не особенно запоминающийся — обычное лицо и ничем не примечательный голос. Ньют его не узнает, совсем не узнает. Но он может сказать, что доктор Перкинс раньше был сумашедшим, по тому, как виновато он сгибает плечи, и по тому, как он не может сейчас встретиться взглядом с Ньютом, хотя несколько минут назад достаточно непринужденно болтал с Томасом. В отличие от взрослых в армии Правой Руки, он слишком легко капитулирует перед просьбой Ньюта. Ньют признает это, потому что это тот же вид вины, который заставляет Томми отступать, когда Глэйдеры или другие дети с иммунитетом приближаются к нему. Томми герой и вдобавок один из них. Но он не может даже взглянуть на других людей, не замкнувшись в себе с пагубным самоосуждением. Они выходят из медицинской кабины, и Томми отшатывается от солнца, бьющего прямо в глаза, прикрывая лицо одной рукой. Ньют кладет руку ему на локоть, чувствуя тепло его кожи, и подталкивает его в направлении берега. Они отправляются в путь. В их маленьком поселении кипит деятельность. На самом деле, в нем больше нет ничего ‘мелкого’. Ньют с нежностью вспоминает, как впервые увидел это место — включая пятьдесят глэйдеров и исключая взрослых Правой Руки, вместе жило менее сотни иммунов. Это число неуклонно росло в течение следующих шести месяцев, отчасти благодаря мальчику, который сейчас идет рядом с ним. Группа медицинских палаток находится с подветренной стороны от кухонь, где работает Фрайпан. К солености морского бриза примешивается какой-то аромат. Строители, включая Алби и Галли, собрались на краю джунглей, где они повалили часть деревьев. Минхо — мусорщик — часть команды людей, которые отправляются на материк в поисках всего, что они не могут найти, поймать или вырастить на своем острове. Это напоминает Ньюту Глэйд, но вместо четырех гигантских стен его окружает открытое море. Они все еще делают почти то же, что делали в Глэйде, только теперь они делают это потому, что сами так решили, а не потому, что вынуждены. Это дом. Они проходят мимо Строителей — нескольких дюжин мускулистых мужчин с обнаженной грудью и горстки жилистых, крепко выглядящих женщин, которые выглядят так, будто могут выбить зубы Ньюту одним ударом. Галли оказывается нос к носу с седым пожилым мужчиной, который ведет громкий спор о наилучшем способе расширения общежитий. Алби машет им оттуда, где он сидит на пне. — Ньют, — приветствует он, делая глоток из своей фляги. — Томас, удивлен видеть тебя на улице. Томас слабо улыбается, ничего не говорит в ответ. В то время как Глэйдеры, кажется, процветают в Безопасном убежище, Томас, похоже, увядает. Он достаточно хорошо ладит с Клинтом и Джеффом в течение нескольких часов в день, когда находится в медицинской каюте для сдачи крови. Но в остальном он держится особняком и держится подальше от всех остальных, часто бесцельно бродя по необитаемым частям острова. Только Ньют, Минхо, Бренда и Хорхе могут вытащить его из скорлупы, но большую часть времени они заняты своими обязанностями. — Ты выглядишь намного лучше, — Алби окидывает его грубоватым взглядом. — Знаешь, Ньют сначала отказался даже отходить от тебя. Не хотел есть. Не хотел спать. Даже не стал бы мыться. Радуйся, что первые несколько дней ты был без сознания, потому что запах был невероятный. — Ты никогда мне этого не говорил, — говорит Томас Ньюту, и в его голосе звучит удивление. В этом нет ничего смешного. Как раз в тот момент, когда они покидали Последний город, Томас пересек какой-то ментальный порог и впал в истерику, хватаясь за шею. Им пришлось дать ему успокоительное, чтобы он не причинил себе вреда. После того, как действие первого транквилизатора закончилось, Томас жаловался на сильную боль в шее, пока медики снова не накачали его наркотиками, опасаясь, что дополнительная активность усугубит травму и вызовет необратимое повреждение нерва. Это продолжалось несколько дней, пока они не поумнели и не поняли, что он притворяется. — Сидел у твоей постели больного, — лукаво говорит Алби. Ньют чувствует, что краснеет. — Держал тебя за руку. Вытер твою голову влажной тряпкой. Шептал милый кланк тебе на ухо. — Алби, — стонет Ньют. — Смирись. — Ты определенно никогда не говорил мне ничего из этого, — говорит Томас. — Мы уходим, — объявляет Ньют. Алби разражается смехом. Ньют хватает Томаса за запястье и тащит его прочь, к ватерлинии. — Он выглядит счастливее, — отмечает Томас. — В любом случае, счастливее, чем был в Глэйде. — Трудно быть счастливым в Глэйде, — усмехается Ньют. — Но да, я полагаю. — Алби всегда любил океан, — размышляет Томас почти про себя. — Да? — Ньют заставляет свой голос оставаться ровным и вкрадчивым. Это происходит все реже и реже, маленькие промахи Томми по поводу прошлого. — Почему-то я не могу представить, чтобы ПОРОК брал нас с собой на экскурсии к морю. — Мы выбрались на крышу, — говорит Томас. — Конечно, нас сразу же поймали, так что это было всего один раз. Но мы, должно быть, были близко к морю, потому что могли слышать волны на расстоянии… Алби сказал мне, что это стоило наказания, просто чтобы услышать шум океана. — Вы были друзьями? — говорит Ньют. Это странно. Томми не относится к Алби так же, как к Ньюту и Минхо, или даже к маленькому Чаки. — Не совсем. Он был больше твоим другом, чем моим. — Он тебе не нравился? — догадывается Ньют. Не всем нравится Алби — некоторые считают его слишком суровым, слишком нетерпеливым, слишком грубым. — Он мне нравился, — Томми звучит печально. — Я просто не думаю, что я ему нравился. — Почему? — спрашивает Ньют. — Кажется, у него сейчас нет проблем с тобой. — Я раньше был в команде ПОРОКа, помнишь? — Томми бросает на него острый взгляд. Остаток пути они проходят в молчании. Трава переходит в песок, когда они прибывают на пляж. Мокрый песок становится мягким и проседает у них под ногами, что не идет на пользу хромоте Ньюта — слава Богу, они наконец-то выбрались из кровавого Пекла. Ньют никогда ничего не ненавидел так, как чертову пустыню. За исключением, может быть, ПОРОКа, но даже это броско. Открытая вода усеяна морскими судами всех типов. Ржавый гигантский корабль Винса. У причала стоят на якоре целые флотилии рыбацких лодок. Здесь представлена эклектичная коллекция многокорпусных тримаранов, роскошных яхт, гоночных катеров и один паром, пришвартованный к причалу. На мелководье также качается несколько гребных лодок и плотов. Ньют хватает Томми за руку и тащит его к плоту — одному из самых больших, построенных из нескольких слоев. Солнце начинает садиться, как только они оказываются в воде, раскрашивая фон неба и моря оранжевыми, розовыми и пурпурными акварелями. Томми смотрит, но его глаза остекленели. Его мысли более чем в тысяче миль отсюда, он пытается дозвониться до Терезы в Последнем городе. Томми иногда становится таким — иногда Ньюту приходится повторяться несколько раз, прежде чем его слова проникают в мозг Томми. Когда всего становится слишком много, он окутывает себя непроницаемым барьером небытия, где он ничего не видит, ничего не слышит, ничего не чувствует. Но он предал ПОРОК после несчастного случая с Ньютом. Спас ему жизнь. Вывел его из Лабиринта. Вылечил его. Доверил Ньюту приставить нож к его горлу. Оставил Терезу позади. Что бы Томми ни чувствовал к Ньюту, это не пустяки. Ньют кладет свою руку на руку другого мальчика. Лоб Томми морщится, и некоторая затуманенность в его глазах рассеивается. Ньют сжимает пальцы. — Сосредоточься на мне, Томми, — бормочет он. Они сидят лицом к лицу, так близко, что их волосы соприкасаются со лбами друг друга. Ньют может сосчитать родинки, усеивающие его кожу, как созвездия. Оранжевый свет, отражающийся от мерцающего морского пейзажа, окрашивает карие радужки Томми в тот же золотистый цвет, что и далекий солнечный свет. Что-то мелькает в глазах Томми, как будто снова открываются ставни. — Я не знаю, почему ты все еще терпишь меня, — говорит он. — Ты спас мне жизнь, — напоминает ему Ньют. — Неоднократно. — Я подвергал ее опасности, — говорит Томми. — Неоднократно. — Я помню эту часть немного иначе, чем ты, — говорит Ньют. — А теперь тише. — Он подталкивает пальцем подбородок Томми, поворачивая его к закату. — Мы будем скучать по этому. Они любуются закатом, пока Ньют достает еду, которую упаковал в сумку. Салат из тунца, завернутый в листья салата. Два вареных яйца. Банку сырого миндаля. Ломтики консервированных яблок, которые они едят липкими пальцами. Несмотря на сильный морской бриз и окруженный со всех сторон водой, вечер жаркий, поэтому холодный ужин приятен. — Бренда и Хорхе планируют скоро уехать. Для этого и существуют эти лодки, — Томми кивает на флотилию скоростных катеров и яхт. — Все в Безопасном убежище либо вакцинированы, либо невосприимчивы. Бренда и Хорхе собирают команды. Они возвращаются в Жаровню, дать Лекарство всем, кто в нем нуждается. В животе у Ньюта образуется напряженный комок. — Ты хочешь вернуться с ними? — Я хочу что-то делать, — Томми рассеянно посасывает свои пальцы, слизывая сладость. Глаза Ньюта следуют за движением его языка. — Все здесь по-прежнему смотрят на меня как… как… ты знаешь, как они смотрят на меня, Ньют. Ньют знает. Все в тихой гавани смотрят на Томми так, словно он их ходячее, говорящее чудодейственное лекарство. Потому что так оно и есть. Теперь он символ. Не человек. Не подросток. Не такой молодой, напуганный и чертовски потерянный, как все остальные. Ему не позволено быть таким. Он единственная причина, по которой получение вспышки больше не является смертным приговором. Черт возьми, Ньют знает. — Что ты планировал после того, как мы уничтожили ПОРОК? — спрашивает Ньют. Томми ковыряется в деревянной щепке на лопатке. — Ничего. Почему-то это не становится сюрпризом. Возможно, Ньют знал все это время. Возможно, он подозревал, когда Томми продолжал пытаться вернуться, когда он продолжал настаивать, чтобы Ньют и Минхо оставили его позади, когда он становился все более безрассудным, когда приставлял нож к собственному горлу до тех пор, пока не пошла кровь, чтобы Джэнсон раскрыл его блеф. Или, может быть, Ньют просто хорошо знает, как это выглядит, когда кто-то сдался. Потому что правда в том, что Томми вообще не планировал ничего после. Он планировал покончить с ПОРОКом в блеске славы, аккуратно подрезав все эмоциональные концы в зародыше. Он дал Ньюту свободу и дом, Лекарство и будущее, воспоминания и сестру. Все, что Ньют когда-либо хотел, было завернуто ему в аккуратный бантик и с трепетом красивых ресниц. Он поцеловал Ньюта, а затем вернулся. В ПОРОК, к Терезе, умирать. — Мне жаль, — говорит Томми. Ньют вздрагивает, гадая, не прочитал ли Томми каким-то образом мысли на его лице. — Жаль из-за чего? — То, что я сказал Терезе тогда, о предложении ей поехать с нами, — Томми смотрит на него. Когда солнце скрывается за горизонтом, угасающий свет заставляет его глаза светиться янтарем. — Я причинил тебе боль, — тихо говорит он. — Я не хотел. Я никогда этого не хотел. Но, похоже, я все равно продолжаю это делать. Прости. — Тебе не нужно извиняться, — говорит Ньют. — Но, во что бы то ни стало, продолжай. Губы Томми кривятся. — Это было бестактно, — говорит он. — Бренда говорит, что я не… что я не думаю , когда дело касается тебя и Терезы. Единственная мысль, пронесшаяся в моей голове в то время, заключалась в том, что пройти через это однажды с тобой было достаточно плохо — я не хотел провести следующие три с половиной года, скучая по ней. Ньют не совсем знает, как к этому относиться. Он разрывается между эгоистичной радостью от того, что он оказал такое влияние на Томми, и жгучей обидой на то, что Томми был готов бороться за Терезу, когда не сделал этого ради Ньюта. Это несправедливо, Ньют знает. Они были всего лишь детьми, когда его отправили в Лабиринт. Ничто из того, что Томми мог бы сделать, не изменило бы ситуацию, за исключением, может быть, того, что его отправили с ними. — Почему ты поцеловал меня? — спрашивает Ньют, когда ему наконец удается разжать горло. — Ты поцеловал меня в ответ. — Звучит так, будто я жалуюсь? — Ньют моет свои липкие пальцы в соленой воде, набегающей на плот. Томми копирует его. Капли соленой воды стекают по его ручейкам. — Я думал, это мой последний шанс для… — он запинается. — Для многих вещей. Я думал, что умру. — Надеялся, — поправляет его Ньют. — Ты надеялся, что умрешь. Он замечает игру эмоций на лице Томми — смятение, за которым следует унижение и, наконец, вспышка дистиллированной обиды. Он наблюдает за Ньютом темными, настороженными глазами загнанного в угол животного. — Завтра, — говорит Ньют. — Ты присоединяешься к команде Минхо на материке. У Томми нет такой силы или объема, необходимых для работы строителем, как у Алби или Галли. Но он быстр. Он быстро встает на ноги и не теряет голову в критической ситуации. И, несмотря на все доказательства обратного, у него также есть талант к выживанию. Если бы они все еще были в Глэйде, из Томми получился бы хороший бегун. А так, самое близкое к бегунам существо, которое есть у них здесь, в Безопасном убежище — это мусорщики Минхо. — Я не думаю, что мне разрешено уходить, — хмурится Томми. — Что? — говорит Ньют. — Томми, это не тюрьма. Винс бы не… — Я знаю, что он не стал бы, — Томми закатывает глаза. — Брось, Ньют. Я знаю Винса дольше, чем ты. Он не заставит меня остаться здесь, но ему и не нужно. Я не глуп. Что произойдет, если я сорвусь и единственный известный источник лекарства, будет съеденн чудаками, потому что мне захотелось выброса адреналина? — Ты больше, чем лекарство. — Я знаю, — устало говорит Томми. — Это не делает это неправдой. — Тогда ты можешь присоединиться ко мне, — решает Ньют. — Что? Работа с урожаем? — Ты ленишься, тебе становится грустно. Начинаешь сдаваться. Просто и ясно, — Ньют наклоняется вперед, берет Томми за подбородок и заставляет их взгляды встретиться. — Ты не можешь сдаться. Я тебе не позволю. Они долго смотрят друг на друга. — У тебя завтра удаляют чип, не так ли? — спрашивает Томми ни к чему. Ньют отпускает его подбородок, но Томми обхватывает пальцами его запястье, прежде чем он успевает отстраниться. Они все еще достаточно близко, чтобы поцеловаться. — Да, — из него вырывается хриплый голос Ньюта. — После, - Томми сжимает его запястье. — Если к тебе вернутся твои воспоминания и ничего не изменится… — Ничто не изменится, — настаивает Ньют. — Тогда спроси меня снова завтра, — Томми отпускает его запястье. На его губах появляется намек на дерзкую улыбку. — Но честно предупреждаю… Я действительно ничего не смыслю в садоводстве. Томми предлагает отвезти их обратно на берег. Ньют проводит время, наблюдая за игрой мышц на руках и спине Томми через тонкий материал его футболки. Томми гребет молча, быстрыми и уверенными движениями, но Ньют может сказать, что у него многое на уме. Они причаливают к плоту. Когда Ньют возвращается на песок, Томми достает что-то из кармана и вкладывает в ладонь более высокого мальчика. Это красивое кольцо-печатка из розового золота с монограммой с инициалами ДН. На кольце выгравированы витиеватые мотивы. Выглядит старым, возможно, антиквариат. — Что это? — спрашивает Ньют. Повинуясь импульсу, он примеряет его. Кольцо удобно сидит на его безымянном пальце, что по какой-то причине удивляет его. — Ты подарил мне это в предпоследний раз, когда мы разговаривали друг с другом, — Томми улыбается — немного страдальчески. — На самом деле, я думаю, правильнее сказать, что ты швырнул это мне в лицо. — Он пожимает плечами. — Это принадлежит тебе. Я просто возвращаю.