Часть 44 Альтернативный финал: те, кто остался стоять
10 мая 2025 г., 22:17
Томас помнит, как его поглотила тьма, вода раздавила легкие, а жжение от удушья, подобно лесному пожару, распространилось по его груди. В его горле ощущается острая боль, сухая и саднящая, сопровождаемая слабым металлическим привкусом крови.
— …сказал тебе уйти…
— …нравится видеть его таким так же сильно, как и тебе…
Сначала раздаются голоса, накладывающиеся друг на друга и слишком громкие.
— …это вина?
— …спас тебе жизнь…
Он жив. Это первое, что регистрирует его мозг.
— …никогда не спрашивал тебя…
— Он сказал мне…
Второй — это спор. Судя по звукам, прямо над ним.
— …оставил меня там, внизу!
— Как будто ты был моим первым выбором?
Третье — это запах антисептика и соленого океанского воздуха.
— Он мой брат!
Четвертое — это боль. Она горячими пульсирующими волнами расходится от его ребер и ноги. Он узнает ощущение сломанных костей — он ломал их раньше, но не обе сразу. Тугие повязки на его груди сдвигаются при каждом неглубоком вдохе, и его грудная клетка (возможно, просто раздробленная, а не сломанная) кричит. Его нога, ставшая тяжелее, чем должна быть, пульсирует острой болью, которая ощущается, как скрежет стекла по нервам.
— Потише, или убирайся, — рычит голос. — Вы оба.
Томас вздрагивает, тихий испуганный звук срывается с его губ, когда его ребра протестующе вздымаются.
Ой.
— Он очнулся.
Слова рассекают воздух, как лезвие, заглушая спор. Внезапно в комнате воцаряется тишина, тяжелая и выжидательная. Его кожу покалывает, словно теплый воздух омывает его лицо. Его рука вздрагивает, и он ударяет ладонью по чьему-то лицу, вызывая удивленный возглас.
— Пусть у меня будет свежий воздух.
Откуда-то сверху доносится влажный смех, грубый и неуверенный.
Он неохотно открывает глаза, встречая мир, залитый приглушенным солнечным светом. Над ним деревянный потолок, сквозь щели пробиваются лучи света. Он не знает, где находится. Боль, острая и настойчивая, пронзает его ребра. Его рука движется, дрожит, ища что-нибудь твердое, чтобы опереться. Пальцы касаются гладкого металла койки.
Медицинская лачуга. Вот где он.
Нахлынули воспоминания: вода, утопление, темнота — Бренда. А до этого ПОРОК и Джэнсон.
Что случилось? Как он выжил?
Если он все еще здесь, то…
Бренда.
— Не двигайся, глупец.
Бренда.
Облегчение разливается в его груди, и он слабо поворачивает голову на голос. Бренда сидит у его кровати, потирая подбородок с хмурым видом, который не может полностью скрыть влажный блеск ее глаз. Ньют стоит в ногах койки, его лицо бледное и осунувшееся. Винс маячит рядом, скрестив руки на груди, выражение его лица непроницаемо.
Все они выглядят по-другому. Не просто лучше — менее изношенными и более отдохнувшими — но они почему-то выглядят на годы старше. Это выражение их глаз, когда они смотрят на него. Почти затравленное.
Он пытается заговорить, но вместо этого кашляет, горло саднит и не слушается. Он чувствует, что его тело предает его — слишком слабое, чтобы бороться, слишком хрупкое, чтобы даже сидеть.
— Что случилось? — хрипит Томас грубым и слабым голосом. — Как мы оба…? — Он переводит взгляд со своей сестры на Ньюта. — Ты…?
Ньют судорожно качает головой.
— Я пытался, — его глаза остекленели. — Я вытащил Бренду, но… — Он запинается, затем прочищает горло. — Винс тебя вытащил.
— Винс? — Томас быстро поворачивается к мужчине, вздрагивая, когда его зрение затуманивается от резкого движения. — Ты вернулся за мной?
Почему?
Винс протягивает руку и очень осторожно ерошит его волосы. Взгляд его глаз мягкий — мягче, чем привык видеть Томас. Томас не помнит, когда в последний раз Винс смотрел на него так нежно.
— Я дам знать остальным, — хрипло говорит Винс. — Есть много людей, которые будут рады видеть тебя в сознании, малыш.
С этими словами он встает на ноги и, прихрамывая, выходит за дверь, сильно придерживая левый бок. Только пройдя через тонкую прозрачную пластиковую пленку, закрывающую дверной проем, Томас замечает, насколько потрепанной выглядит медицинская палатка. Похоже, что большая часть стен была повреждена во время атаки ПОРОКа и с тех пор восстановлена лишь наполовину, зияющие дыры наспех залатаны обрезками металла или самодельными досками, прибитыми на место.
— Как давно это было?
— Два дня, — Ньют делает шаг вперед, на его лице появляется выражение облегчения и немного разбитого сердца. — Мы думали, что… ты не дышал, Томми, — говорит он хриплым голосом. — Он… Винсу пришлось делать искусственное дыхание…
Это объясняет сломанные ребра. Томас удерживает его взгляд и замечает, что Ньют, как и Винс, теперь смотрит на него по-другому. Как будто за одну ночь он превратился в совершенно другого человека. Как…
— Ты помнишь, — шепчет он, едва в состоянии выдавить слова.
— Да, — Ньют кивает, его взгляд перемещается на Бренду. Ее губы сжимаются в тонкую дрожащую линию. — Все помнят.
— Все? — сердце Томаса замирает. — Ха? — Он вспоминает, как кристалл разбился в его руке, как приятно было стереть самодовольное, злорадное выражение с лица Джэнсона.
Дерьмо.
Как, черт возьми, он должен это исправить?
Затем он вспоминает, как Бренда выстрелила Джэнсону в упор в голову, и в голове у него становится пусто.
Джэнсон был злом, преследующим его по пятам так долго, что мысль о существовании, в котором Джэнсона нет — мертвый, никогда не вернется, — настолько умопомрачительна, что его мозг надолго перестает функционировать.
— Ты придурок, — задыхается Бренда, в ее голосе слышатся невыплаканные слезы. Она поднимает руку, чтобы ударить его, затем останавливает себя. Ньют опускает ее запястье. — Зачем ты это сделал, а?
— Быть похищенным было не моей идеей, — хрипло бормочет Томас, морщась от слабой пульсации в груди.
— Кто разрешил тебе умереть? — огрызается Бренда, но ее голос дрожит, ломается на грани.
Томас смотрит на Бренду, и плотина внутри него дает трещину. На него нахлынула целая жизнь вины, горя и тоски по ней.
— С этой стороны не очень приятно, не так ли? — говорит Томас.
Бренда бросается вперед, хватая его за руку, даже когда он пытается вырваться, ее хватка дрожащая, но яростная.
— Это не так работает, — шепчет она дрожащим голосом. — Я умираю за тебя, младший брат. Не наоборот.
Его щеки мокрые.
Звук шуршащего пластика привлекает их внимание. Хорхе врывается в дверной проем, тяжело дыша, как будто всю дорогу бежал, Винс прямо за ним. Его широко раскрытые глаза скользят по Томасу, прежде чем он, пошатываясь, опускается на стул у кровати.
И Томас не может дышать. У него болит грудь. Он не может этого сделать, не может быть здесь, когда Бренда сжимает его руку, чтобы остановить побег, а руки Хорхе невыразимо нежно обнимают его, проводя мозолистой ладонью по волосам. Он скучал по ним. Он так сильно скучал по ним обоим, и почему они не помнили его?
— Está bien, mijo. Jorge murmurs, — теперь Томас вспоминает все случаи, когда его отец никогда его не подводил. Даже когда он был всего лишь незнакомцем из ПОРОКа, уворачивающимся от преследований, приносящим больше неприятностей, чем он того стоил, Хорхе всегда был рядом, чтобы вытащить из огня. — Estoy aquí. Te amo.
***
Ньют тянет Винса за руку. — Давай дадим им минутку, приятель. Просьба мягкая, почти нерешительная. Винс кивает, но ноги не двигаются. Его взгляд прикован к Томасу, который съежился в объятиях Хорхе и Бренды. Винс видит, как крепко он вцепляется в них, костяшки его пальцев бледные и бескровные, хотя это, должно быть, агония из-за сломанных ребер. Однако он не отпускает их. Это Томас. Это мальчик, которому он когда-то доверял больше, чем кому-либо другому. Его заместитель в команде, остроглазый и уверенный в себе. В жизни, где Винсу не приходилось нести бремя лидерства в одиночку. В жизни, где они в первую очередь были солдатами, а во вторую — близкими друзьями. Но это было много жизней назад. Затем Томас был голосом на радиоволнах, бестелесным и далеким, кем-то, кому Винс никогда не мог позволить себе полностью доверять, даже несмотря на то, что он снова и снова проявлял себя. Тогда он был дерзким, безрассудным беглецом из Лабиринта, у которого было больше огня, чем здравого смысла, он тащил за собой хаос и чаще всего заставлял Винса управлять им. Затем мрачный, преследуемый военнопленный, немного потерянный и очень опасный, но под всем этим все еще отчаянно пытающийся спасти своих друзей. Но они так и не восстановили близость своей первой жизни, когда сражались бок о бок на равных, и Винсу от этого было только лучше. Он вспоминает, с каким недоверием Томас смотрел на него ранее, его голос звучал недоверчиво: Ты вернулся за мной? Как будто мысль об этом была немыслима. Как будто Винс уже бросал его слишком много раз за слишком много жизней, чтобы он мог поверить в обратное. И Винс вспоминает слова Ариса Джонса: Ты попросил нас умереть за тебя. И мы сделали. Ты оставил нас там гнить. Это жжет. Это все еще жжет, потому что все, что Винс помнит сейчас, служит только доказательством правоты Ариса Джонса. Но, может быть, сейчас — может быть, в этой временной шкале, в этом сломанном втором-третьем-четвертом шансе — он, наконец, сможет начать это исправлять. — Винс? Голос Ньюта вырывает его из раздумий. Винс заставляет себя вернуться в настоящее. — Я услышал тебя, — говорит он грубее, чем намеревался. — Нам нужно работать.***
В дюжине футов от него у мемориала собирается группа В — субъекты, которых Арис когда-то знал только по экрану, люди, которых он называл друзьями, в прошлой жизни. Они по очереди вырезают части имени на гладком камне. Он видит, как бледная светловолосая головка Сони покачивается в центре группы, загорелая рука Бренды обнимает ее за плечо, словно удерживая в вертикальном положении. Солнечный свет отражается от ножа, когда его торжественно передают из рук в руки. Арис мог бы присоединиться к ним. Когда-то технически, пусть и ненадолго, он был частью группы B. Чувство вины пригвождает его ноги к песку. — Я ненавижу ее, — внезапно говорит Арис. Слова слетают с его губ, как битое стекло, зазубренные и острые. Тереза застывает слева от него. Томас слегка прислоняется к его правому плечу, безмолвный якорь. — Я ненавижу ее, — повторяет Арис, на этот раз громче, его голос срывается. Он сжимает кулаки. - Я рад, что она мертва. Она… — Он тяжело сглатывает, комок в горле угрожает задушить его. — Она заслужила смерть за то, что сделала. Тереза натянута, как тетива лука, затаив дыхание, словно боится пошевелиться и навлечь на себя его гнев. С другой стороны, Томас молчит. — Она была идиоткой. И трусихой. И предательницей. И-и бесхребетной. Слова вырываются в спешке, каждое тяжелее предыдущего. Ариса трясет, грудь вздымается, взгляд прикован к группе вдалеке. Убежище захвачено и разрушено. Их люди мертвы и ранены. И что она смогла показать за это? — Зачем она это сделала? — спрашивает Арис. — Потому что она была одна, — тихо говорит Томас. Слова подействовали как физический удар. Он не мог ранить Ариса сильнее, чем если бы ударил его ножом. Арис вздрагивает, задевая локоть Терезы, когда отшатывается. Томас не смотрит на него. — Мы все были слишком заняты, пытаясь спасти себя, — продолжает Томас. — И друг друга. Мы забыли, что ей тоже кто-то нужен. У меня был Ньют. У тебя был я. А у Терезы… — Ты, Арис, — шепчет Тереза. Ее голос мягкий, дрожащий, но решительный. — У меня был ты. У Рейчел никого не было. Арис даже не знает, через что ей пришлось пройти после падения Последнего Города. Когда-то она была его лучшим другом , и он даже не думал о ней, пока не наткнулся на нее в «Тихой гавани». Ей оставалось цепляться только за сладкие обещания Джэнсона. В порыве храбрости Тереза берет Ариса за руку. — Если это действительно то, что ты думаешь о Рейчел, тогда почему ты спас меня, Арис? — Ты не та, — Арис не смотрит на нее. — Скажи мне, почему, — настаивает Тереза. — Ты знаешь почему, — говорит Арис. — Скажи мне. — Я не знаю, — задыхается Арис. — Я просто… Я увидел в тебе что-то, — он запинается, — что-то, что стоило спасти. Рука Терезы крепче сжимает его руку. — Ты любил ее, — говорит она невероятно нежно. — И ты любил ее не потому, что она была идиоткой, или трусихой, или предательницей, или бесхребетностью — ты любил ее, потому что внутри нее было что-то, что стоило любить. У Ариса перехватывает дыхание. — И если ты прав насчет меня, — храбро продолжает Тереза. — Тогда ты прав насчет нее. Слезы льются прежде, чем он успевает их остановить. Ни Тереза, ни Томас не произносят ни слова, их присутствие устойчиво, как прилив. Наконец, Арис вытирает свои мокрые щеки, его взгляд устремляется к горизонту, где солнце опускается низко, отбрасывая золото на волны. Его голос дрожит, когда он наконец заговаривает. — Теперь все будет по-другому, не так ли? — К лучшему, — тихо говорит Тереза, ее взгляд задерживается на Томасе. — Больше никаких секретов. — Больше никаких секретов, — Томас встречается с ней взглядом. — Я так сильно люблю тебя, Том, — грустная улыбка растягивает губы Терезы. — Я всегда буду любить тебя, Реза, — в глазах Томаса нежность. — И Ариса. — Он слегка смеется. — Арис, ты мой лучший друг. Я выжил так долго только благодаря тебе. — Я знаю, — Арис смотрит на него немного беспомощно и смиряется с тем, что всегда был немного влюблен в Томаса. — Ты тоже мой. Толпа у мемориала распадается, девочки по двое и по трое возвращаются в лагерь. Соня отмахивается от Бренды сильным толчком и сладким поцелуем, ждет, пока она останется одна, затем поворачивается и машет Арису рукой. Горло Ариса болезненно сжимается, но он заставляет себя двигаться, поднимая песок, когда тащится вперед. Томас и Тереза следуют за ним, безмолвные тени за его спиной. Соня кладет голову Арису под подбородок, когда он достаточно близко, ее коса расплетается, а покрытое пятнами лицо прячется у него на груди. Она достаточно маленького роста, чтобы он мог беспрепятственно видеть поверх ее головы свежее имя на мемориале. ХАРРИЕТ — Почему она спасла меня? — Арис обводит имя глазами. — Потому что она любила тебя, — надменно отвечает Соня. — Я не могу поверить, что ее больше нет. — Здесь так много имен, — говорит Арис едва слышным голосом. — Мы все кого-то потеряли, — Соня крепче сжимает его рубашку. — Но и ты тоже. — Я не… — Арис хмурится, сбитый с толку. — Ты разговариваешь во сне, — вмешивается Соня, ее голос становится тверже. — Ты произносишь эти имена. — Арис чувствует, как вытягивается его лицо. — Не только Рейчел, но и Уиллем, и Джерольд, и Джослин… — Я… — самообладание Ариса рушится. — Кто они, Арис? — спрашивает Соня. Арис не может ответить. Он физически не может ответить. Он чувствует, что его рот открывается, но все, что он слышит, — это страдальческий вой Уиллема, крики Герольда и мольбы Джоанны… — Это были другие шпионы, — говорит Тереза очень сдержанным тоном. — Другие шпионы из ПОРОКа. — Почему ты никогда не говоришь о них? — взгляд Сони мечется между ними. — Потому что это слишком больно, — голос Томаса подобен натянутой нити, которая вот-вот порвется. Соня смотрит на что-то в своих руках, переворачивает это, а затем снова поднимает взгляд с решительным выражением лица. — Я знаю, что мемориал становится немного переполненным, но… — Она протягивает предмет, который держит в руке — это мемориальный нож. — Если они — причина, по которой мы стоим здесь сегодня, то они тоже заслуживают того, чтобы их помнили. Арис берет нож, его рука сильно дрожит. Он не может говорить, не может сформулировать слова. К счастью, Соня позволяет ему взять себя в руки и вместо этого поворачивается к Томасу, хватая его за руку. — У меня к тебе вопрос, — говорит она. Томасу, кажется, трудно сосредоточиться на ней. — Да? — Это о тебе и Ньюте. Взгляд Томаса становится немного более сосредоточенным. — Да? — Немного не вовремя, но… — Соня слабо ухмыляется, сквозь нее просачиваются усталость и немного озорства. — Не окажешь ли ты мне честь стать моим шурином? Томас запрокидывает голову и смеется, громко, пугающе и немного ненормально. Арис и Тереза уставились на него. — Соня, — говорит он. — Я уже твой шурин.***
Они на своем утесе — том самом, с которого однажды сбросили Галли с дельтаплана, навсегда закрепив печально известную шутку о картошке (и Галли все еще находит картошку в своих карманах, понятия не имея, кто ее туда положил, и с каждым разом это только сильнее бесит его), — когда Галли подходит к Минхо с мрачным и сосредоточенным лицом. — Вставай. — Означает ли это, что ты перестал нас игнорировать? — Минхо не двигается с места, заложив руки за голову. — Я выяснял, из-за чего я злился, — скалится Галли. — Теперь подними свою гребаную задницу. — Он наносит резкий удар ногой по колену Минхо. — Подожди, ты злишься на меня? Не… — Минхо указывает на Томми. — Минхо, — ругается Ньют. — Дойдет и до него очередь, — зловеще говорит Галли, снова пиная его. — Что? — Минхо стонет и медленно приподнимается. Галли бьет его кулаком в лицо. Резкий удар костяшками пальцев по носу отдается эхом, когда Минхо отшатывается назад, схватившись за лицо. — Что за черт? — Это было за то, что ты проткнул мне грудь копьем, — выплевывает Галли. — Теперь мы квиты. — Да, мы дураки! — парирует Минхо. Ньют, чувствуя беду, встает между ними, прежде чем разражается тотальная драка. — Эй, эй, эй! Давай успокоимся, хорошо? — Я не собираюсь успокаиваться! — Как будто тебе не стало бы хуже, если бы я проткнул тебя копьем! — Потому что ты, деревянный, вывел нас из лабиринта! — Я пытался остановить вас всех от бегства навстречу своей смерти! Что вы и сделали! Потому что вы, черт возьми, не слушали! — Мы бы умерли, если бы не ушли! И мы были в пути! — Ты этого не знал! — рычит Галли, резко указывая на Томми. — Ты просто поверил ему, а не мне. — И он был прав! — Но ты этого не знал! — лицо Галли напрягается. — Ты только предполагал. Ты знал меня три года — три гребаных года! Ты знал Новичка всего неделю, и ты все еще встал на его сторону, а не на мою! Это выводит Минхо из себя. Под всей этой кровью он выглядит немного пристыженным. Галли подходит к Томми и угрожающе нависает над ним. — Теперь ты. Томми мрачно встает. — Знал ли Бен? — спрашивает Галли. — О кристалле… путешествии во времени…? Если возможно, Томми выглядит еще мрачнее. — Не о том, что я сделал испытания для Лабиринта, но обо всем остальном… — он сглатывает. — Да. — Это затянуто. — Я знаю. — Жаль, что ты скрыл это от нас. — Меня ударят? — Томми настороженно смотрит на него. — Не-а, — Галли мгновение рассматривает его. — Что? Почему нет? — О чем ты, черт возьми, ноешь? — Галли раздраженно смотрит на Минхо. — Ты хочешь, чтобы я избил твоего гребаного лучшего друга, не так ли? — Лиззи угрожала тебе, не так ли? - догадался Ньют. — Да, твоя новая сверкающая невестка пришла на помощь, — говорит Галли Томми. — Что делает вас с Ньютом родственниками, что, теперь в три раза больше? Звучит забавно. Томми невозмутимо пожимает плечами. У него, вероятно, было больше времени, чем у большинства из них, чтобы привыкнуть к этой мысли. — Она и Бренда всегда находят друг друга, независимо от сроков. — Возможно, некоторые вещи предопределены, — тихо размышляет Ньют. — Если бы только нам всем так повезло, — Томми ловит его взгляд. На мгновение наступает тишина, их взгляды встречаются. Минхо и Галли смотрят друг на друга. Галли вздыхает, поводит плечами и начинает отворачиваться. — Давай, Минхо. Давай посмотрим на твой нос. Минхо умудряется вкрадчиво подмигнуть, несмотря на разбитый нос. Затем они уходят, оставляя Ньюта и Томми одних. — Это было чертовски тонко, — сухо говорит Ньют. Томми расплывается в улыбке. Он тянет Ньюта, чтобы они оба легли. Капли росы впитываются в их рубашки и брюки сзади. Ньют бросает взгляд с утеса на раскинувшиеся под ними здания. Безопасное убежище процветает, черные точки медленно ползут по поселению, как крошечные муравьи. Наступает рассвет, который раньше был любимым временем суток Ньюта — тот идеальный момент, когда ты можешь почувствовать прохладу рассвета на своей коже и солнечные лучи, согревающие твое лицо, и ты можешь видеть, как солнце заливает все вокруг теплым золотистым сиянием. Деревья окрашены в оттенки зеленого и желтого. Море спокойное и синее неба, крошечные белые волны набегают на пляж. Со своего наблюдательного пункта они могут видеть рыболовные тралы, пришвартованные в укрытии бухты. Они могут видеть очертания всего острова, отвесные скалы, выступающие, как рука, зазубренные скалы, похожие на абстрактные скульптуры. Прекрасный вид. Томми закрывает глаза, впитывая солнечные лучи. Ньют упивается им. Подол рубашки Томми задирается, обнажая покрытую шрамами кожу. У него широкие плечи. Его фигура стройная и гибкая. Его кожа загорелая и порозовела от тепла. Его лицо расслаблено, уголок рта приподнят в легкой усмешке. — Ты пялишься, — говорит Томми тихим, но поддразнивающим голосом. — Ты такой тихий, — Ньют осмеливается переплести их пальцы. — Это чертовски странно. — Просто задумался, — Томми хмыкает. — О чем? — О том, как сильно я тебя люблю. И все причины, почему. Из легких Ньюта выходит весь кислород. Томми переворачивается на бок, подпирая голову рукой. Он криво ухмыляется, глаза закрыты почти до щелочек, на одной щеке появляется ямочка. Они все еще держатся за руки, и Ньют поднимает свободную руку и проводит большим пальцем по ямочке на левой щеке Томми. — Я думаю, ты даже не осознаешь, — мягко говорит Томми. — Какой ты удивительный. Переживая то, что у тебя есть… это должно было сделать тебя жестоким. Это должно было сделать тебя жестким, ожесточенным и злым. Но ты не такой — ты просто… добрый. За это я тебя и люблю. — Горло Ньюта сжимается, слова застревают. — И после всего… после ПОРОКа, Пейдж и Джэнсона, после Терезы, — Томми делает паузу, чтобы погладить большим пальцем ладонь Ньюта. — Мне нужен был кто-то добрый. — Я тоже тебя люблю, — сглатывает Ньют. — Я знаю. — Ты самый храбрый человек, которого я знаю. — Я не чувствую себя храбрым, — на губах Томми появляется самоуничижительная улыбка. — В основном, я просто чувствовал себя трусом. Ньют чувствует прилив ненависти к самому себе из-за бездумно жестоких слов, которые бросила его более молодая версия. — Ты не трус. Я не должен был говорить тебе этого. — Ты сказал мне именно то, что мне нужно было услышать, — настаивает Томми. — Я всегда хотел поблагодарить тебя за это — так что спасибо. — Он берет обе руки Ньюта в свои и крепко сжимает. — Спасибо, что изменил всю мою жизнь. Спасибо тебе за то, что делаешь меня лучше. Спасибо тебе за доверие ко мне. — Мне тоже кто-то был нужен, — бормочет Ньют. — Кто-то, кто дал бы мне повод надеяться — спасибо тебе за то, что ты был этим человеком. — Кто знал, что мы окажемся здесь? — Томми слегка смеется. — Я просто рад, что мы встретились в тот день… даже если Минхо приставил пистолет к моей голове. — Ты же знаешь, что мы встретились не в первый раз, верно? — Ньют криво улыбается. — Этого не было? Ньют качает головой. — В тот день ПОРОК проверил нас и разделил на группы? Помнишь, как мы должны были посещать каждую из этих станций головоломок и игр парами? — он ждет, пока Томми кивнет. — Мы с тобой были в паре. Тогда Томми больше, чем когда-либо, был похож на маленького щенка, с огромными карими глазами и пушистыми каштановыми волосами. Они с Ньютом держались за руки каждый раз, когда переходили между станциями. За обедом у Томми весь подбородок был испачкан крошками шоколадного печенья, а потом он заснул прямо за обеденным столом, уткнувшись лицом в руки. Шестилетний Галли намазал арахисовым маслом его мягкие на вид волосы, потому что, хотя Томми и не был там самым младшим ребенком, он все равно был самым маленьким. Вместо того, чтобы заплакать, Томми в отместку облил Галли своим апельсиновым соком и заставил его плакать. Томми по-совиному моргает, когда Ньют рассказывает об этом. — Должно быть, я был действительно очаровательным пятилетним ребенком, раз произвел на тебя такое впечатление. — Ты всегда производил на меня впечатление. Томми наклоняется и целует его. Его губы теплые, мягкие и нетерпеливые. Ньют хватает его за плечи и притягивает ближе. Томми запускает пальцы в волосы Ньюта, слегка потягивая. Когда им наконец приходится расстаться, чтобы глотнуть свежего воздуха, щеки Томми розовеют, а глаза блестят. — Почему так чертовски долго? — губы Ньюта растягиваются в улыбке. — Я был напуган, — признается Томми. — Полагаю, все когда-нибудь случается в первый раз, — смеется Ньют. — Что заставило тебя остановиться? — Я все еще напуган, — признается Томми. — Но ты заставляешь меня хотеть быть храбрым.
