Попал

      Привыкнуть к безграничному доверию сложно, поэтому Шан Цинхуа недоуменно смотрит, как Мобэй-цзюнь подписывает принесённое ему письмо, даже не прочитав содержание. Желтоватая бумажка отодвигается обратно на край стола, проделывая небольшой путь в пару цуней по лакированной деревянной поверхности, но в восприятии Шан Цинхуа стол кажется бесконечным. Он правда не понимает, почему, как и зачем. Смотрит на Мобэй-цзюня, приподнимает брови удивленно, не зная, что сказать и как объяснить своё состояние. Моргает, веки опускаются и поднимаются туда-сюда, будто Шан Цинхуа не человек, а деревянный болванчик, управляемый уставшей рукой. Движения медленные, предельно аккуратные и изяществом похвастаться не могут. Натянутые все, как и его состояние из-за недоумевания. Мобэй-цзюнь делает всё так, словно ничего не изменилось, а Шан Цинхуа глупо всматривается в его лицо, пытаясь разгадать тайный смысл этого действия.       — Мой Король, вы даже не прочтёте? — спрашивает Шан Цинхуа, разглядывая черную подпись в углу. Через пару секунд чернила полностью просохнут и письмо будет отослано за тысячи ли от Северного дворца.       — Ты просил подписать.       Шан Цинхуа кивает, всё так же медленно. Он просил подписать, Мобэй-цзюнь подписал. Всё кажется до безумия логичным. Однако Шан Цинхуа легко мог подделать его почерк и подпись, поэтому, принося готовые документы Мобэй-цзюню, он рассчитывает на хотя бы поверхностное ознакомление с ними, но сейчас текст на бумаге был столь явно проигнорирован, что он не знает, как к этому относиться. Вроде приятно, что его компетенцию не подвергают сомнению, но, с другой стороны, такое безразличие к его работе расстраивает.       — Но, Мой Король, вы даже не ознакомились с написанным!       — Зачем?       — Чтобы быть уверенным в содержании.       — Я уверен, — сразу же ответил Мобэй-цзюнь, а Шан Цинхуа вновь кивнул болванчиком пару раз и только потом замер, анализируя сказанное. — Ты мог бы подписывать их самостоятельно.       — Хорошо, — ответил Шан Цинхуа, всё ещё не понимающий, что происходит. Раньше Мобэй-цзюнь всегда перепроверял особенно важные бумаги или письма, связанные с переговорами, но он решил подумать об этом позже. — Думаю, с остальным можно разобраться завтра. Поужинаем, Мой Король?       Мобэй-цзюнь кивнул в ответ.       — Секунду, я запечатаю письмо, и мы пойдем.       С того момента самостоятельно подписывать документы Шан Цинхуа так и не стал, однако теперь он вел себя более наблюдательно. Передавал Мобэй-цзюню документы любой важности, а тот без промедлений оставлял росчерк кистью на них, даже не смотря. В какой-то момент любопытство дошло до абсурда, и Шан Цинхуа не без страха дал тому на подпись сложенный втрое пустой пергамент. Он знал, что в случае раскрытия его маленькой шалости ничего не произойдет, но он не хотел, чтобы его поступок расценили как насмешку, и придумал с десяток оправданий своего поступка. Но Мобэй-цзюнь, точно издеваясь, подписал лист так же не глядя, слепо доверяясь. От происходящего было дискомфортно, но это не тот дискомфорт, что загоняет тебя подальше от глаз, в маленькую комнатку, лишь бы почувствовать окружающее пространство руками и ногами, почувствовать себя в безопасности. Шан Цинхуа неуютно, потому что не видит грани этого доверия и переживает, что грани, возможно, и нет. Не то, что бы он против такого расклада, но ему страшно сделать что-то не то. Десятилетия под строгим контролем и двойная жизнь дают о себе знать даже после раскрытия окружающим всех обстоятельств. Безоговорочное согласие почти со всеми его предложениями становится новым пунктом исследования. Он просто начинает предлагать Мобэй-цзюню сходить куда-нибудь, ожидая вопросов или дискуссий, как это было раньше.       — Составите мне компанию на фестивале, Мой Король? — спросил как-то Шан Цинхуа и в ответ получил с десяток вопросов, иногда загоняющих в тупик.       И так с любым предложением, Мобэй-цзюню важно было узнать, зачем это надо, что его будет ожидать и стоит ли это его внимания. А сейчас он просто кивает и лаконично спрашивает: «Когда?». У Шан Цинхуа начинала разыгрываться паранойя по любому поводу, появились мысли даже о том, что его могли подменить. А может ли быть так, что Мобэй-цзюню просто всё настолько осточертело. Но вот только спустя почти три месяца, как Шан Цинхуа заметил эту странность, посреди обеда на него снизошло озарение. Хотя вернее сказать, что озарение упало, сильно ударив его по затылку своей очевидностью. Все мысли про доверие приобрели новый смысл, а сомнения тут же испарились. Он отпил немного чая, задумчиво разглядывая рис в тарелке. Стараясь не смотреть на Мобэй-цзюня, Шан Цинхуа очень тихо начал говорить:       — Мой Король, прочтёте мою рукопись?       — Хорошо, — отвечает Мобэй-цзюнь до того, как губы Шан Цинхуа успевают сомкнуться.       — Вечером? — Мобэй-цзюнь в ответ кивает невозмутимо.       Рукопись была переписана раз пять, не говоря уже о сотнях обрывков черновиков. Сейчас прошитые нитью листы лежали в его кабинете в Северном дворце, оформленные по всем правилам книг из его прошлой жизни. Текст без помарок и опечаток, страницы пронумерованы, Шан Цинхуа даже сделал твердую обложку, пытаясь растянуть работу как можно на дольше. Какие-то обрывки текста он на эмоциях показывал Шэнь Цинцю, тот без особого энтузиазма что-то говорил в ответ и переводил тему. Видимо, в нем эмоции вызывает только скудно написанный текст или литературные шедевры, так что нечто среднее он игнорировал на каком-то подсознательном уровне. А больше Шан Цинхуа и не мог никому показать свой новоиспечённый рассказ. С Лордами он был не в тех отношениях, про собственных учеников и говорить не стоит. Показывать его Мобэй-цзюню казалось неловким и бессмысленным, вряд ли Северному королю есть дело до литературы. Возможно, Шан Цинхуа прав и Мобэй-цзюню действительно наплевать на литературу, однако ему не наплевать на самого Шан Цинхуа и, следовательно, на его творчество. Поэтому вечером, когда оба переоделись и легли на кровать, он аккуратно и даже с нежностью раскрыл небольшую рукодельную книгу, облокотившись на изголовье кровати стал читать. Шан Цинхуа подполз ему под бок, вначале пристально следил за чужим лицом, но вскоре задумался, что цепкий взгляд всегда ощущается неприятно, поэтому просто устроился у того под боком, начиная засыпать. Чувствовать рядом с собой кого-то живого и при этом любимого приятно, ты сразу расслабляешься, чувствуешь себя в безопасности и комфорте, словно помещенный в идеальную, сделанную только для тебя среду.       Вот только заснуть у Шан Цинхуа так и не вышло. Стоило чуть сильнее погрузиться в себя, перестать сосредотачиваться на мыслях, как шелест страниц начинал резать по ушам, напоминая о том, что Мобэй-цзюнь прямо сейчас читает его рассказ. И сразу в памяти начали всплывать ошибки, нелепые диалоги, несостыковки. Текст — это не отчёт, его нельзя довести до идеала и самому заметить все огрехи. Спустя какое-то время Шан Цинхуа сдался, не готовый выносить накативший на него стыд, и перевернулся с боку на спину, отодвинул в сторону заплетённые в косу волосы, почесал нос, затем плечо и только после выдохнул и взглянул на Мобэй-цзюня снизу вверх.       — Цинхуа, что-то не так?       — Всё хорошо, просто я не понимаю, почему ты стал соглашаться на всё, ничего не уточняя.       — Мне это не важно, — ответил Мобэй-цзюнь, а Шан Цинхуа ещё больше запутался. Он предполагал такой ответ, но явно не готов был его услышать, вот только в интонации было что-то неуловимое и ускользающее от его понимания.       — В каком смысле, Мой Король?       Мобэй-цзюнь замолчал, видимо, анализируя, как прозвучали его слова, взглянул ещё раз на книгу, кивнул сам себе. Книга с легким хлопком закрылась, и он не глядя положил её на широкое изголовье кровати.       — Если за столько лет Северные земли или Цанцюн не рухнули, то они и сейчас не рухнут, — начал объяснять Мобэй-цзюнь. — За всё это время я вносил незначительные правки в документы лишь пару раз. Сейчас я могу просто доверить их тебе.       Шан Цинхуа кивнул и прикрыл глаза.       — Что-то ещё.       — Нет, вас понял, Мой Король.       — Это не вопрос, Цинхуа.       Шан Цинхуа вновь закрутился на постели, пытаясь улечься поудобнее и оттянуть разговор, который сам и планировал начать. Тело неприятно покалывало, найти себе место под испытывающе смотрящими глазами невозможно. Они прожигают тебя насквозь, не читая как раскрытую книгу, но улавливая детали, которые хотелось скрыть. В итоге он устроился между ног Мобэй-цзюня, уложив голову тому на живот, и прикрыл глаза.       — Это непривычно. Обычно ты всегда всё уточнял, — выдохнул он. — Ладно, прогулки, это можно исправить. Но документы! Если вдруг я ошибусь, а сам не замечу.       — Цинхуа, ты не ошибаешься в документах. Прекрати. — Мобэй-цзюнь провел рукой по его волосам, успокаивая. — Я дочитаю завтра?       Пробубнив что-то в знак согласия, Шан Цинхуа окончательно расслабился. Холодные ладони Мобэй-цзюня передвинулись ему на спину, замирая в немой близости. Растворяться в нежности приятно, особенно когда она ненавязчива, а образуется только из-за нахождения рядом. Шан Цинхуа улыбнулся довольно и потерся щекой об оголенный торс, пытаясь так незатейливо передать свои чувства, а затем вновь затих. Лишь спустя долгие, тягучие, теплые минуты тишину комнаты нарушил шепот.       — Ты молодец.       Шан Цинхуа от этих слов вздохнул и прижался теплой щекой к Мобэй-цзюню сильнее. — Тебе следует показать свой рассказ многим. Написано интересно. Мне нравится.       — Мой Король на диву сегодня разговорчив.       — Ты говорил, что для тебя это важно, — руки, спокойно лежащие до этого, стали гладить спину. — Цинхуа, ты много делаешь и мало говоришь об этом.       — Это моя работа, — начал говорить он, но был перебит.       — Многое ты мог бы и не делать, — замечает Мобэй-цзюнь. — Ты правда молодец.       — Ты ещё меня хорошим мальчиком назови, — усмехнулся он, старательно выравнивая дыхание.       — Тебе понравится?       — Мобэй, — устало выдохнул Шан Цинхуа, — давай спать.       — Тебе придётся слезть с меня. — Шан Цинхуа, вновь громко выдохнув, отклонился в бок и перекатился на спину. — Хороший мальчик, — без смеха в голосе сказал Мобэй-цзюнь.       У Шан Цинхуа весь воздух из лёгких разом вышел, он зажмурился, попросил Мобэй-цзюня прекратить. Горящий в комнате свет его вовсе не смущал, в отличие от ранее сказанных слов. Жар, резко прокатившийся по телу, был неожиданностью для него. В животе приятно заныло, а от собственной яркой реакции стало стыдно и щеки тут же закололо от смущения. Зажмурившись до мельтешащих белых вспышек перед глазами, он наконец-то смог спокойно вздохнуть. Однако, не почувствовав привычно обнимающей поперек руки, так необходимой для спокойствия, Шан Цинхуа нехотя открыл глаза. Мобэй-цзюнь как ни в чем не бывало разглядывал его лицо, покрасневшее на скулах и щеках.       — Объяснишь?       — Что именно, Мой Король? — спросил Шан Цинхуа, немного растерявшись.       Мобэй-цзюнь ничего не объясняя склонился над его ухом и тихо прошептал:       — Хороший мальчик. — задушено пискнув, Шан Цинхуа вновь зажмурился, — Эту реакцию.       — Мой Король, не делайте так больше.       — Почему, Цинхуа? Тебе нравится, когда тебя хвалят? — продолжая выяснять происходящее расспрашивал Мобэй-цзюнь.       — Возможно, — ответил Шан Цинхуа, нервно сжимая край свободной рубахи.       — Мне стоит говорить так чаще. — уверенно шепчет Мобэй-цзюнь, разжимая пальцы Шан Цинхуа, до скрипа стискивающие ткань.       — Не переусердствуйте, Мой Король, я привыкну и буду относиться к этому как к должному.       Мобэй-цзюнь замолчал, поставив колено между Шан Цинхуа, навис над ним. Не раз опробованное положение их тел вновь смущало Шан Цинхуа, отнимая у него возможность дышать. Эти уверенные действия каждый раз попадали в цель. Мобэй-цзюнь умело пользовался его слабостями, обжог холодным дыханием шею, затем туда поцеловал и удивительно серьезно заявил:       — Ты так и должен к этому относиться, Цинхуа.       Лекция о собственной важности — это явно не то, что ожидал услышать Шан Цинхуа, лежа в постели. Как минимум из-за того, что не был готов к реакции собственного тела на такие слова. Не думал, что будет дышать прерывисто от пары одобрительных фраз и жадно вслушиваться в размеренный голос, стараться подавить довольное поскуливание. Шан Цинхуа обнял руками шею и плечи Мобэй-цзюня, притянул его к себе без лишних усилий. Коснулся губами губ и только спустя пару мгновений приоткрыл рот, позволяя себе раствориться в ощущении. Влажно, языки скользят касаясь друг друга мельком, не переплетаются страстно, перетягивая на себя всё внимание. Нерасторопно они движутся в разные стороны, давая своим обладателям почувствовать друг друга, уединиться в нежном трепете взаимных чувств. Никакого напора, мягкими и вечно искусанными губами Шан Цинхуа целует сухие с изломанными от улыбки уголками губы Мобэй-цзюня. Глаза самозабвенно закрылись практически сразу, чтобы лишь ощущать все прикосновения.       — Прекращай говорить такие смущающие вещи, Мой Король. — чуть отстранившись, говорит Шан Цинхуа, поерзал привычно на месте, потираясь пахом о колено Мобэй-цзюня и вновь потянулся за поцелуем.       — Ты хотел спать. — прямо в губы с едва уловимой улыбкой говорит Мобэй-цзюнь.       — Перехотел.       Шан Цинхуа тянется вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние, вскрикивает от неожиданности, когда просунутая между ним и кроватью рука резко тянет его на себя. Голова чуть кружится, из заплетенной не туго косы выпадает несколько прядей, он оказывается на коленях у Мобэй-цзюня. От неожиданности Шан Цинхуа стукается зубами о зубы Мобэй-цзюня, шипит и крепко держится за чужие плечи, стараясь усесться поудобнее. Вовсе не озабоченный переменой положения, Мобэй-цзюнь одной рукой продолжает поддерживать Шан Цинхуа, пока второй ведет без лишнего стеснения вверх по бедру. Пальцы упираются в пах, и тонкая ткань штанов позволяет почувствовать исходящую от них прохладу, кожа на всём теле тут же реагирует, покрывается мурашками. Несмотря на всё прошедшее время, привыкнуть к контрасту температуры их тел Шан Цинхуа не удалось, и он этому рад. Каждый раз чувствовать легкую дрожь во всем теле от прохладных прикосновений Мобэй-цзюня приятно и эта дрожь всегда разная. Сейчас в ней одна нежность от слегка прохладных, гладящих его ладоней. А бывает, его с головой забирает предвкушение, когда не прохладные, а откровенно холодные ладони ложатся ему на поясницу. Эта особенность в их отношениях едва ли не его самая любимая. Независимо от того, что произошло и в каком состоянии он находится, но холодные ласкающие его ладони он узнает всегда и всегда же они принесут с собой долгожданное спокойствие.       Мобэй-цзюнь хватается за край рубашки Шан Цинхуа, тянет её наверх, не утруждаясь развязать и без того разболтавшийся пояс. Ненужная вещь контрастным светлым комком оказывается на краю темно-синей постели. Мобэй-цзюнь целует и чуть прикусывает плечо, ключицу, шею, до тех пор, пока Шан Цинхуа не начинает тихо стонать, невольно пытаясь уйти от настойчивых губ. Он всегда реагирует активно, дрожит от легких прикосновений, начинает стонать при большем напоре. Настолько открытый, что ему самому порою стыдно за свою несдержанность и готовность отдаться без остатка. Мобэй-цзюнь слегка покусывает шею, оставляет пару маленьких багровых пятнышек, поднимается к уху, пока рукой медленно проводит по члену Шан Цинхуа поверх ткани штанов.       — Побудь умницей. — говорит он, ничего не уточняя, знает, что его поймут правильно.       Однако, Шан Цинхуа слишком ведёт, он дёргается, съезжает по бедрам Мобэй-цзюня назад, собираясь нагнуться, но его тут же притягивают обратно, ухватив обеими руками за талию.       — Руками, — уточняет Мобэй-цзюнь, продолжая выцеловывать тому шею.       Удивлённо охнув, Шан Цинхуа дрожащими руками тянется к завязкам штанов, борется долгую минуту с узлом, то и дело вгибаясь, ему словно специально не дают выполнить просьбу, отвлекая. Контролировать себя выходит плохо, Шан Цинхуа едва чувствует руки как что-то отдельное, всё смешалось в одно сплошное ощущение. В жар, на контрасте с которым прикосновения Мобэй-цзюня ощущаются столь ярко, что он не успевает следить за ними. Вот рука скользит по пояснице, секунда, пара прикосновений губ к плечу и его голову слегка оттягивают за волосы назад. Когда язык начинает безостановочно касаться груди, Шан Цинхуа не выдерживает, шепчет просьбы остановиться, двигается вперед, ближе, прижимается к Мобэй-цзюню, вздыхает рвано, пытается угомонить быстро бьющееся сердце. Хочется больше, хочется лениво растягивать время, отдаваться процессу, а не его результату. Не давая Мобэй-цзюню возможности обратно перехватить инициативу, Шан Цинхуа проводит медленно по его члену, рука плохо скользит без смазки, большим пальцем надавливает на головку, а сам Шан Цинхуа громко вздыхает. До едва заметных белых следов кусает его ключицу, так, чтобы не доставить дискомфорта, чуть оттягивая кожу наверх и резко отпуская, оставляя круглые влажные следы слюны.       Казалось, Мобэй-цзюня такая резкая смена ролей повеселила. Он усмехнулся, опираясь на руку, отклонился назад. Правильно считав невербальный знак, Шан Цинхуа продолжил целовать и кусать все доступные ему участки кожи, медленно водить рукой вдоль члена, выводить хаотичные круги пальцами на боку и старательно игнорировать руку, лежащую на его собственном паху, не двигающуюся, тем самым раздражающую ещё больше. Пытается сосредоточится не на своих ощущениях, а на тех, что доставляет сам выверенными за месяца действиями, движется по самым чувствительным зонам руками или языком. Выгнувшись, припадает губами к соску, Мобэй-цзюнь под ним от этого действия напрягается на секунду и словно в отместку едва сжимает руку на его члене. Редкие хриплые стоны, срывающиеся с губ Мобэй-цзюня, вызывают трепет, подначивают двигаться дальше, быстрее и толкать того на край своими действиями. Шан Цинхуа и не думал, что доставлять удовольствие и ловить чужую реакцию будет так приятно. Проваливаться в чужие ощущения и стараться ради становящихся все громче и громче стонов, вызывающих дрожь от возбуждения в собственном теле.       — Умница. — сказал Мобэй-цзюнь, выпрямился, обхватив щеку Шан Цинхуа, притянул к себе чтобы поцеловать, а другой начинает медленно проводить пальцами вдоль члена. — Так хорошо для меня постарался.       — Прекращай. — растягивая гласные говорит Шан Цинхуа, смущенный поразительной разговорчивостью Мобэй-цзюня.       — Прекращать? — он несколько раз проводит вдоль члена Шан Цинхуа и тут же убирает руку. Тот скулит недовольно и жмется ближе.       — Я не об это… Мобэй, пожалуйста.       Решив больше не дразнить Шан Цинхуа, Мобэй-цзюнь берет его член в свою руку. Проводит вверх-вниз медленно пару раз, услышав довольный стон со стороны, сразу начинает двигать рукой быстрее. Шан Цинхуа от этого действия сбивается, стонет сквозь сомкнутые губы, утыкается лбом ему в плечо, начиная едва ли не всхлипывать. Увлеченный доставлением удовольствия Мобэй-цзюню он и не заметил, насколько возбудился сам. Все прикосновения ощущаются остро, мышцы во всем теле сокращаются, иной раз вздрагивает всем телом, шепчет что-то неразборчиво, толкается в руку неосознанно. Просить чего-то большего нет сил, он не прекращает пытаться доставить Мобэй-цзюнь удовольствие, но то и дело сбивается, двигая рукой слишком медленно. В момент тело начинает гореть сильнее, а собственные руки непослушно соскальзывают. Бедра подрагивают, низ живота скручивает от истомы, а следом наступает оргазм, резко выбивающий из реальности. Мобэй-цзюнь наскоро вытирает руку об штаны, отводит руку разморенного Шан Цинхуа в сторону, целует его напористо, заглушая свои хриплые стоны. Ему требуется гораздо больше времени и стимуляции, он дает Шан Цинхуа отдохнуть, вернуться в привычную реальность с кучей работы, где за месяц едва ли выдастся три подобных дня. Между ними липко и мокро, Шан Цинхуа наваливается на довольно ухмыляющегося Мобэй-цзюня, успевает поймать его последний самый громкий от удовольствия стон и лениво целует его лицо.       — Нам бы помыться.       — Завтра? — Шан Цинхуа вместо слов качает головой, и требовательно утыкается носом в его щеку.