Что-то, темнее самой ночи

Обсидиан не должен дышать. Потому что гвоздь застрял в горле, которое растворяется под пальцами и тухнет под святой сталью, которую он несëт с собой из самой бездны, и не отпустит во век. Даже во время смерти, которая разъярëнным духом вырывается из груди, освещая тëмные пещеры ткачей своими пустыми глазами-фонариками, он стискивает потяжелевший в дрожащих руках гвоздь, и несëтся на неë. Несëтся, не видя под ногами ловушку, и сваливаясь прямиком на охотника, что - в отличии от Обси - не любит терять времени. Подслеповатые охотники не любят медлить. Они не раздумывают и не останавливаются, думая: лучше ударить слева или справа? Нет, они бьют сразу вперëд, напролом, хватая безвольное от страха тельце огромными жвалами, и разрывая и без того хрупкую пустоту на хрустящие кусочки, пожирая и терзая еë. Обсидиан не может дышать. Потому что огромный глаз снова мчится вперëд, крутясь по сторонам, размахивая своими гнилыми отростками-венами. И реальность вокруг замирает, плывëт, плавится и расслаивается, распадается на крошечные куски и молекулы. Превращается в один огромный, вязкий и воняющий суп из гнили, из которого выходит сделать только один-единственный рывок навстречу к жизни... И тот - неудачный. Потому что твари никогда не ошиваются в одиночку. И другое чудовище, глядящее в его глубину, всегда будет ждать за поворотом. Чудовище, которое будет видеть его на сквозь. Видеть его грехи, тëмные желания и грязные, нет, орошëнные жаждой крови мысли, которые только тянут его всë глубже и глубже. А потом он умирает. И комната начинается заново. И несколько страшилищ вновь летят на него. Обсидиан не хочет дышать. Потому что каждый вдох - как нож по лëгким. Каждый вдох - усилие, которое стоит для него дороже всего на свете. Любое движение мучительно, как мучительно его общее существование и факт его личности как таковой. Страдание - основа его кода, который нещадно потрошится когтистыми лапами безумного сорняка с экраном вместо головы, который хохочет и стебëтся, оскорбляет и шипит, плюëтся атаками и хлещет по и без того растресканному полу своими огромными лапами-плющами. Он пригвождает его к поверхности, хватает прямо за душу, за его основу и носитель с такой силой, что даже на слëзы нет сил. Потому что всë вокруг, что его окружает - это боль. Адская, нестерпимая, обжигающая боль, которая режет, колет, давит, и давит, и давит, и давит, и... Обсидиан хочет, может, должен дышать. На секунду - всë кончается. Тело снова есть. Вокруг что-то есть. Точно-точно есть. Вот только он летит куда-то. А что происходит? А куда он летит? А кто?... - Обсидиан, блять, ты чего?! Ему кричат чуть ли не на ухо. Всë звенит и дребезжит, мир из под приоткрывшихся глаз кажется плывущим и скачущим. Словно палуба корабля во время шторма. Хотя, откуда он знает, как это? И что такое шторм? А палуба? А что такое Обсидиан? Вопросы копошатся в голове, как комок совершенно разморенных и адски ленивых змей, не желающий расползтись по сторонам и сделать хоть что-то, чтобы привнести ясность в всë ещë скачущий - пускай и в менее резвом темпе - мир. Его всë ещë трясут, тормошат, пытаются поднять и что-то бормочат. Кончики пальцев покалывает от онемения, впрочем, как и часть лица. Он что... Свалился откуда-то? - Да етить тебя в колено, мужик, очнись... - Что-что в колено? - О, очнулся! - Диамкей, блять, я сейчас сам тебя в колено... - Зак, да погоди ты. Вокруг начался какой-то шум. "Вокруг" - это в очень смазанном и неясном поле, который всë ещë расплывался цветастыми пятнами, кругами и разнообразными эллипсами. Они плыли, и как бы Обсидиан не старался поймать их взглядом или рукой - под, наверное, непонимающие взгляды товарищей - они ускользали сквозь пальцы. - Стойте, он походу левой рукой треснулся... - Блять. - Обсидиан, ты нас слышишь вообще? Кажется, его перевернули на спину. Дышать вдруг стало ещë тяжелей, а потому он закашлялся, попытавшись согнуться пополам. У него, конечно, получилось, вот только от резких движений всë перед глазами завертелось только сильней, а сам Обси чуть в кого-то не врезался. Вроде бы. Да что за чертовщина происходит?... - Где, каво, что... - Обси. Ты видишь что-то вокруг? На плечи легли чьи-то тëплые руки, а в нос ударил еле заметный знакомый запах. Тайм ненадолго прикрыл глаза, и с полным удовольствием заметил для себя, что уже столь ненавистные круги и расплывчатости растаяли из поля зрения, явив ему, ну... Более-менее понятную картину мира. Не без проплешин и мутностей, разумеется, но уже что-то! Перед ним сидел на корточках Душенька, положив ему руку на плечо (она из поля зрения пропадала, расплываясь на острые пиксели и странные пятна). С напряжëнными и поджатыми губами, в длиннющей затасканной футболке и шортах. Лицо "мальчика-зайчика" было мягким и слегка более розоватым, чем обычно, а значит он только встал. Или вскочил, разбуженный чем-то. Немного дальше стоял - вернее горбился с руками, скрещенными на груди - Диамкей. В одних трусах. Ну, впрочем, ничего необычного. Более неординарным, чем внешний вид, было его выражение лица, которое можно было разглядеть... Слегка с трудом. В основном это снова была мешанина из серо-буро-малинового в крапинку, но полностью переведя взгляд на вампира, Обси всë же смог увидеть его. Встревоженного. Нервного. Обеспокоенного. Где-то за Диамкеем на другой кровати лежали Веназар и Заквиэль. Кажется, они даже не переоделись, и были ужасно вымотаны. Завалились туда, как были: в рабочей форме, не умывшись от редстоуновской пыли и смазки. А потому парни только недовольно озирались и бурчали, силясь понять, что послужило причиной криков на их общей базе. - Обси? Ты слышишь меня? Ах. Кажется, он слишком сильно погрузился в мысли. Обсидиан хотел ответить. Хотел сказать, что да, он слышит, хотя лицо Душеньки перед ним расплывается, а левая рука - по ощущениям - вот-вот начнëт отваливаться. А потом что-то словно ударяет ему в голову. И минувшие события сна вновь ползут ближе к рассудку, подкрадываясь, и потихоньку вползая в святая святых его сознания. И снова перед глазами его собственный растерзанный труп. И опять он смотрит на четыре стены, в которых он умирал более тысяч раз. И опять острые кости впиваются ему в рëбра, дробя их и убивая в ту же секунду, а потом поднимая снова, и снова, и снова, и снова... А потому он чуть заметно, смазанно кивает, пытаясь запихнуть мокрый комок из слëз куда-то подальше в горло. Лишь бы не говорить. Лишь бы не сорваться. Лишь бы не вспоминать кошмар. - Ты в порядке? Обс, ты прям... С криком свалился. Ещë и нервом, походу, треснулся. Всë в норме? Диамкей звучит тревожно, и делает бесшумный шаг навстречу. На сером, мëртвом теле прекрасно видны шрамы, полосами проходящие по его шее, запястьям и лодыжкам. В области груди тоже два небольших углубления. Старые, как хрен знает что, но есть. Обсидиан сглатывает. Это даëтся с огромным трудом. Будто ком в горле - не спазмы мышц шеи, а самый настоящий камень. Тяжëлый, серый, неотëсанный и грубый, не дающий даже самому тихому шëпоту или капле слюны прошмыгнуть по глотке. Поэтому он молча смотрит на Диамкея, и качает головой. Он не в норме. Он нихрена не в норме. Его берут под руки. Помогают встать, не давая обращать внимание на плывущую вокруг реальность. Кладут, обжимая с обеих сторон. Его обнимают. Гладят. Целуют в край скул, и в шутку прикусывают у основания шеи. Его трогают и шевелят, переплетают пальцы, ведут по горбинке носа и тыкаются в ребро. Обсидиан дышит. И Душенька с Диамкеем дышат вместе с ним, не давая задохнуться и оплетая пеленой сладких и глупых снов со всех сторон. Кошмар побоится повернуться в эту сторону. Но останется ли он сыт всего лишь одной сорванной ночью?