«Маленькая моль»

Мотылек пела, и ее хрустальный голосок тонул в слаженном хоре воспитанниц женской школы-интерната при католическом монастыре. Дюжина голосов обратилась в один насыщенный, мощный гул, заполнивший все пространство от мраморного пола до эллипсоидального потолка. Звучащий, как сотня хрустальных бокалов, наполненных водой, по краям которых водят мокрыми пальцами. Звук сиял чистотой. И мотылек, бегая время от времени глазами по нотной тетради, с чувством высшей степени наслаждения выпускала весь воздух из легких и сразу глубоко вдыхала, чтобы проворно добраться до нужных нот в ответственный момент. Думать ей было некогда, но она чувствовала. Как ровно, не колыхаясь, горят свечи. Как их огонь ни капли не режет глаза и не обжигает, а только греет, заполняя помещение мягким свечением. Как образы святых мучеников благосклонно глядят из своих рам, украшенных замысловатым переплетением золотых листьев, и слушают хор, чуть подавшись к клиросу; к заполонившим его совсем юным девушкам в длинных черных платьях с белоснежным кружевом на воротниках. Как святая вода в больших медных чанах насыщается звуком пения, словно божьей благодатью — вот-вот и начнет переливаться ангельским светом, баюкая солнечный блик на полированном металлическом дне. Сладостная, трогательная, наивная радость стеснила душу хористки, прилежно тянущей гласные и стремящейся всем своим естеством к алому солнцу, играющему в витражах. От высоты потолка у нее закружилась голова. От защемившей грудь боли она едва было не потеряла хватку и, боясь сфальшивить, спустила-таки свой дух с седьмых небес и обвела глазами зал. Подавляющая часть скамей была заполнена затаившими дыхание прихожанами с лицами застывшими, словно восковые маски: только глаза на некоторых из них остались лихорадочно блестеть. Очень скоро мотылек заскучала от их вида. Заскучала она и по тому душевному подъему, что нес ее все это время, как на крыльях, постояла, не переставая петь и глядя то в нотную тетрадь, то себе под ноги, и наконец обратила внимание на хористов, тихонько переминающихся, дожидаясь своей очереди, на другом конце клироса. Мужская партия вступила густым и чистым баритоном. Юноши не обращали внимание на девушек так же демонстративно, как и девушки сдержанно не замечали их. Заметно было со стороны, как, сохраняя вид слегка печальный и строгий, хористки, словно выброшенная на сушу волной стая морских сирен, стремились сбиться безопасной стайкой, держаться как можно теснее друг друга. Лица юношей носили выражение не менее серьезное и угрюмое, почти суровое. Они стояли, вросши подошвами туфель в мраморный пол, и, казалось, ни единой сверхъестественной силе, никакому стихийному бедствию неподвластно будет сдвинуть их с места. Воспитанники мужского корпуса держались стойко, но сердца их бешено колотились, и никто, кроме них самих, этого не слышал, и они никогда бы друг другу в этом не признались — не то что кому-нибудь постороннему. Мотылек знала не понаслышке: воспитанники женской и мужской школ предпочитают избегать друг друга и почти совсем не ладят. Официального запрета на общение между школами при этом не существовало, но ученики разных полов все равно старались держаться обособленно, глядя друг на друга то со страхом, то свысока. При этом что в женской, что в мужской школе, сплетни друг о друге всегда разносились со скоростью выстрела. Воспитанников тянуло друг к другу силком любопытство, а также неукротимая энергия, возникающая, как правило, неизбежно в молодых зреющих телах, будоражащая кровь и ноющая особенно ощутимо где-то в чреслах. И лишь им самим было известно как они с ней справляются — сам Господь не смог бы рассказать как и постеснялся бы быть уличенным в том, как тактично отводит свои всевидящие очи от подробностей их тайной жизни. Смутившись мимолетной слабости, мотылек спрятала глаза, стараясь ни коим образом больше не обращаться в сторону другого конца клироса. И все-таки ее тянуло, тянуло мучительно, до тех пор, пока ее неосторожно блуждающий взгляд не встретился наконец со взглядом незнакомого доселе хориста. Это был грач. Так же как и она, он держал в пернатых руках нотную тетрадь на строго отведенном от своего клюва расстоянии и пронзительно глядел девушке прямо в душу. Столь непохожий на нее внешне, юноша, как и она, был на удивление черноглазым до такой степени, что его зрачки почти сливались с радужками. Некоторое время, хористка и хорист глядели друг в друга, как в зеркало. Наконец, грач отвернулся, не выдав ни капли смущения, и с новой силой обратился своим пением к образам святых. Мотылек удивленно хлопнула бесцветными ресницами, поглядела на юношу еще немного и опустила глаза в нотную тетрадь, ощутив накатившее жжение стыда. Женская и мужская школы настолько держались особняком друг от друга, что даже обмен взглядами — в особенности, такими пристальными и откровенными, — уже мог счесться за что-то непристойное. После службы воспитанники разбрелись каждый в свою школу. Весь путь до родного корпуса хористки плыли ровно, с достоинством, держа спины прямыми, а головы – горделиво поднятыми. Однако едва преодолев ворота, оказавшиеся на своей территории и свободные теперь от формальностей, они тотчас сбились кучкой, стали вешаться друг другу на шеи, защебетали и захихикали, расхрабрев от того, что неприятные соседи остались позади. Мотылек ступала поодаль задумчивая, прижимая к груди нотную тетрадь, и не торопилась ни с кем заговаривать. Минутная игра в гляделки с тем мрачным юношей сильно ее впечатлила: она никак не могла выбросить ее из головы, но чувствовала, что просто обязана сохранить этот «инцидент» в секрете. В столь юном возрасте любые мелочи кажутся катастрофой. Особенно, когда с самого детства проживаешь в закрытом обществе, где мало что происходит, а из развлечений только вздорные, обросшие фантасмагориями, слушки годичной давности да вышивание гладью. – Алекса! – окликнули ее наконец. Мотылек подняла голову, очнувшись от размышлений. Не успела она прийти в себя, как подруги уже подскочили к ней с двух сторон, взмахивая тяжелыми подолами платьев, как махаоны – крыльями, подхватили ее под худые локти и повели с собой. – Хватит уже одиночкой ходить, – произнесла девушка с одной стороны. – Пошли с нами, веселее же! – отозвалась хористка с другой. – Или ты нас нарочно избегаешь? – вновь подначила первая. – Нет-нет! – Алекса замотала головой, крепче вцепившись свободной парой крючковатых лапок в свою тетрадь; мохнатые усики на ее голове заходили из стороны в сторону белоснежными опахалами. – С чего вы взяли? Я просто задумалась немного.. Маленькая вислоухая крольчиха, ведущая Алексу под левую руку, была ужасно чем-то довольна, хитро стреляла глазами по сторонам и скалила выпирающие передние зубки. Олениха же по правую сторону держалась чинно, но пальцы ее дрожали от нетерпения. Глядя на нее, можно было подумать, что она вот-вот взорвется от переполняющих ее красивую голову мыслей, которые хочется поскорее высказать. – Здорово мы их уделали, да? – подпрыгнув от удовольствия, не выдержала крольчиха. – Точно, – сдержанно отозвалась олениха, будто только и ждала, чтобы кто-нибудь из подруг поднял эту тему первой. – Кого? – не поняла Алекса. – Ну, этих, противных.. Крольчиха проворно выскочила вперед перед Алексой, уперла руки в бока, высоко задрала подбородок и прошлась, карикатурно изображая размеренную горделивую походку. – Вы про хористов что ли? – уловила мотылек. – Именно, что про них! – согласилась подруга, горячо закивав. – Но ведь мы не соревновались.. – Еще как соревновались! Каждую мессу соревнуемся. И они всегда проигрывают. – Не всегда, – скомканно, будто ей неудобно признавать подобное, подметила олениха, закинув блестящую рыжеватую прядь волос себе за ухо. – В позапрошлое воскресенье все смотрели на того толстяка с его дурацким профундо.. Крольчиха скривилась и состроила гримасу, растянув мохнатые щеки в стороны и высунув розовый язычок: ей тоже не нравилось это вспоминать. Алекса невольно захихикала. Подруга вдруг подскочила к ней, запятнала за плечо и пустилась вскачь. – Ты водишь! – радостно крикнула она на бегу. Олениха тотчас предательски отделилась от Алексы, подхватила полы своего платья, грациозно оттолкнулась от земли и была такова. Ее лицо старательно сохраняло нейтральное выражение – только уголки губ дернулись в легкой улыбке и глаза озорно засверкали. Она тоже была в игре. – Эй!.. – воскликнула им вслед Алекса. Бегала она совсем не так ловко, часто запиналась, порой и об собственные ноги, падала, не имела больших способностей к крутым маневрам – и все это делало ее легкой мишенью во время подвижных игр. Тем не менее она всегда с удовольствием играла, и даже теперь, поначалу растерявшись и не зная куда деть свою нотную тетрадь, бросилась догонять быстроногих подруг. «Приятно думать, что кто-то на небесах о тебе заботится». Так размышляла мотылек, часами просиживая в библиотеке над священным писанием. Тайком, правда, она искала на полках и другие книги и читала их жадно, с упоением, пряча под юбку, едва до ее слуха доносились посторонние шаги. В жилом корпусе, включая библиотеку, как правило, было тихо. Только время от времени эхом слышались далекие голоса, смех, стуки, грохот и цоканье каблуков. Однако видеть источники звуков не всегда удавалось, зачастую они словно испарялись прежде чем в принципе возможно успеть заглянуть за поворот. От этого возникало прочное ощущение, словно школа населена призраками, и воздух в ней всегда наполнен незримым присутствием, и каждая стена имеет уши. Мотылек листала роман. Тихонько, осторожно придерживая бумагу, чтобы она не шуршала и не тревожила покой призраков, гуляющих в стенах. Храбрый рыцарь в блестящих доспехах, страшный и свирепый дракон, дышащий ядовитым огнем, прекрасная принцесса, заточенная в высокой башне, мелькали перед глазами девушки от страницы к странице. Оторвавшись от чтения ненадолго, воспитанница подняла глаза к стрельчатым окнам, поделенным на сектора железными прутьями, словно крылья бабочки — прожилками, и всмотрелась в равнодушное алое небо догорающего дня, разлившееся безбрежным кровавым океаном. Ей в очередной раз вспомнилась последняя месса, чистый звук, мягкий огонь и гипнотически пристальный взгляд хориста. «О, как наверное было бы хорошо, если бы наши школы дружили, — подумала мотылек вдруг. — Не сторонились друг друга, не соперничали каждую службу. Юноши кажутся нам такими чужими, посторонними, но мы ходим в одну и ту же церковь, почитаем одно и того же Бога, смотрим на одни и те же небеса. Да, было бы и вправду славно, если бы мы дружили.. Быть может, тогда они перестали бы смотреть на нас свысока и, напротив, стали бы защищать, совсем как доблестные рыцари оберегали своих прекрасных дам в старые времена». Замечтавшись, девушка не сразу уловила стук посторонних шагов, стремительно приближающийся к ней. Едва она впопыхах сунула романтическую [запретную] книгу под юбку, как между стеллажами возникла маленькая крольчиха. Она не улыбалась, не стреляла хитро глазами, как это было в ее манере, выглядела испуганной и мрачной. Кто-то догнал ее и тоже появился в проеме, чуть позади — статная фигура оленихи. Красивое лицо девушки было обмершим, а под глазами пролегли впитавшиеся в шелковую ореховую шерстку мокрые дорожки. Подруги молча уставились на мотылька. — Что.. Что случилось? — только и вымолвила она в ответ, ощутив, как неприятно пыльный воздух библиотеки сгустился и потяжелел. — Ее убили, — до непривычного тихо произнесла крольчиха в повисшей тишине. — Кого?.. — Они ее убили. Мотылек непонимающе глядела на потупившихся подруг, блестя большими черными глазами в полумраке библиотеке. Крольчиха сжала кулаки до дрожи, а олениха накрыла свои губы ладонями и зашлась в плаче. Алекса не верила своим глазам. Одна из воспитанниц, которую она знала лично и которую лично знали все, которая вовсе не так давно смеялась и улыбалась, листала псалтирь, болтала ногами под столом за обедом, отвешивала учтивые книксены и заплетала себе косы, лежала теперь в обитом белоснежными шелками гробу со скрещенными на груди тонкими запястьями. Волосы ее были аккуратно уложены, платье выглажено — так девушка выглядела и при жизни. Ресницы ее, казалось, вот-вот дрогнут, и она проснется, сядет, оглядится и выразит несказанное удивление собственной похоронной церемонии. Единственное, что было в ней странного — несколько неестественный наклон головы. Мотылек сцепила перед собой в замок обе пары своих рук и почувствовала, как ее горло резануло нестерпимой болью от подкатившего кома. Жгучие слезы застлали обзор пеленой и хлынули так, словно кто-то открыл в глазах Алексы маленькие краники, покатились по подбородку, намочили шею и тугой накрахмаленный воротник платья. «Как же так? — горькие мысли в голове девушки принялись жалиться, как рой разозленных ос. — Как же так? Кто это сделал? Кто?» — Это они, — угрюмым шепотом объясняла ей крольчиха, пока гроб с юной покойницей на длинных лентах осторожно опускали в яму. — Мужской корпус. На кладбище было холодно. Могильные плиты и надгробные кресты молчаливо торчали из твердой, неподатливой земли, а стайка воронов, рассевшаяся по веткам ближайших деревьев в ожидании, зорко следила за происходящим. Одна из птиц даже попыталась было нарушить тишину и каркнуть, но ее глухой крик получился похожим скорее на чей-то простуженный кашель, чем на зловещий клич смерти. — Я слышала разговор сестер Агнесс и Изабеллы, — продолжала шептать крольчиха, ежась от прохлады и кутаясь в траурную мантию. — Ходят слухи, что хористы заманили куда-то с собой нашу бедную Дейзи, ничего от нее не добились, чего хотели, а затем столкнули с лестницы, и она свернула себе шею. — Откуда они это знают? — прошептала в ответ мотылек, но подруга только пожала плечами. Поискав глазами олениху, Алекса нашла ее безутешно плачущей на груди у одной из монахинь. Покойница была ее крестной сестрой. — А.. Что они от нее хотели? — вновь обратилась мотылек. Крольчиха посмотрела на нее очень серьезно. Так, словно Алекса сама прекрасно знала ответ и не должна заставлять свою лучшую подругу произносить его вслух, поскольку одна даже мысль о подобном повергает в ужас. Но Алекса не знала. А если и догадывалась, то не была полностью уверена в том, все ли понимает правильно. На воспитанников мужского монастыря во время службы мотылек стала смотреть немного иначе. Она понятия не имела что произошло на самом деле и было ли произошедшее убийством — замятым и тщательно замаскированным под несчастный случай. Так или иначе, хористы на другом конце клироса стали внушать ей страх, являть собой невнятную угрозу, и их извечно суровый вид приобрел для нее, как и для всех остальных воспитанниц, какое-то особое зловещее значение. Могла ли убить Дейзи та гуляющая в юношах бесконтрольная энергия и сила, которая не смогла найти себе иного выплеска? Погибла ли она, как хрупкая бабочка, зажатая в неосторожных кошачьих коготках? Алекса не знала. Но могла подозревать.