Две стороны одного дневника

      Наша жизнь полна так называемых «развилок». Когда вы стоите у поворота, смотрите на указатели и теряетесь в мыслях, не зная, куда приведет вас дорога, если вы сойдете с привычного пути. И так могут пройти минуты, часы, у многих подобное решение занимает не один, в лучшем случае, месяц. Нужно иметь храбрость, чтобы свернуть, выйти из зоны комфорта, которая слишком давно стала сдерживающим тебя футляром. Когда выбор встает перед вами персонажи «Маленькой трилогии» Чехова становятся не такими глупыми, правда?       Их эмоции, мысли, чувства, слезы становятся более понятными, когда вы сами это проживаете? Верно говорят, глупые учатся на своих ошибках, мудрые — на чужих. Так есть ли хоть кто-то мудрый в человеческой расе или мы навсегда потеряны для этого мира?       Дазай предпочитал не совершать ошибок. Его воспитывали с мыслью, что он должен быть идеальным. Любое его действие или слово было продумано настолько, что он мог сразу закончить диалог, зная, что ответит собеседник. Он не любил тратить время на лишние разговоры, знал, к чему приведет тот или иной поступок. Не ошибался, даже когда правильного выбора априори не было.       Чуя ни раз сравнивал его с тараканом. Насекомое, что, кажется, невозможно убить. Существо, которое везде найдет лазейку. Знал ли он раньше, что это все неспроста? Что его напарника жестоко наказывали за малейшую ошибку? Осознавал ли он это сейчас?       Накахара на грани эгоизма не хотел терять Осаму снова. Но все люди эгоистичны по своей природе, все стремятся сделать лучше себе и, максимум, близким. Так почему Чуя должен был чувствовать себя виноватым за то, что больше не хочет быть один? Не хочет топить свое одиночество в вине, не хочет спать в холодной постели и не хочет запрещать себе мечтать о возможном счастливом будущем.       Солнце не светит всем одинаково, он в это не верил. Его детство было поглощено мраком. Ни один ребенок не заслуживал такого, пусть он и не самый обычный. Обожествление смешивалось со страхом и отвращением, монстр был назван королем, был завален ответственностью за чужие жизни.       Но Дазай, Портовая Мафия приняли его. Из-за густых грозовых облаков появились первые лучи солнца, и Накахара не собирался снова их терять.

***

— Ты знал, что я приду, — сразу понял Осаму, стоило увидеть лишенное удивления лицо. Гоголь являл собой само спокойствие, что уже было не свойственно ему. Кольт в кобуре жег кожу через ткань брюк. — Ты ищешь Дос-куна. Найти его через меня было бы логично, — русский пожимает плечами, на его лице нет и намека на улыбку. — К сожалению, он тоже пришел к этому выводу, поэтому я не знаю, где он скрывается. Что ж, теперь причина столь видного разочарования была ясна. — Это не входило в твой план. — Конечно не входило, — раздраженно цокает языком. — Я выполнил все условия со своей стороны, а он просто сбежал. И как мне прикажешь убить его? Дазай подходит ближе, стараясь не обращать внимание на капли с потолка, разбивающиеся о каменный пол. Напоминает о подвале Мафии. — Предлагаю тебе сделку. Ты останавливаешь войну, а я взамен помогаю тебе найти Достоевского и убить его. — Его никто не найдет, пока он сам этого не захочет. — В прошлый раз именно я его отыскал, — нетерпеливо напомнил Осаму. — Коль, останови все это. Твой план уже вышел из-под контроля. Неужели тебе нужна эта война? — Неа, — Гоголь легкомысленно качнул головой и закинул ноги на стул. — Но это хотя бы весело. Не согласен? Нет, не согласен. Не сейчас. Может, полгода назад Дазай бы сам с удовольствием посмотрел на кровавую бойню, на то, как правительство будет выкручиваться, но не сейчас. — Это глупо. Федор свалит куда-нибудь, пока все внимание стран будет обращено друг на друга. И тогда никто из нас его не найдет, — продолжал давить босс, начиная терять терпение. У него и так времени нет, а они тут светские беседы устраивают. — Рано или поздно он нанесет еще один удар по Йокогаме, тогда я его и схвачу. — Я не хочу повторения прошлого. — С чего я вообще должен делать так, как хочешь ты? — нахмурился Николай. Видимо, это стало последней каплей — Дазай наклонился к собеседнику, собираясь схватить его за одежду и приставить ствол к виску, но он никак не ожидал пули, пролетевшей в паре миллиметров от его лица. — Отпусти его, Дазай, — обманчиво ласково прошептали за спиной в паре метров от него. Осаму тихо усмехается прежде чем развернуться и направить оружие на врага. Николай, не медля, делает тоже самое, и теперь босс Мафии под прицелом у двоих. Неприятная ситуация. — Я мог бы догадаться, что это все игра, — облизывает пересохшие губы, рука стальная: не собирается уступать. Пусть его убьют, но Достоевского он заберет с собой. — Браво. Я бы похлопал, будь у меня возможность. — Ты можешь опустить пистолет, — беспечно предлагает Федор. — У меня есть деловое предложение. — Меня устроит только твоя смерть, — яд вытекает неконтролируемо. Русский пропускает фразу мимо ушей: — Присоединяйся к нам, — Дазай, кажется, даже слегка удивлен. — Подчиним себе мир, уничтожим эсперов. Тебя же не волнует их судьба. — Меня не волнует ничья судьба, — слишком очевидная ложь. — Я не могу позволить Накахаре остаться в живых, — говорит с отвращением. — Он использует тебя против меня. Ты не мог не заметить, что он манипулирует тобой. Осаму не был согласен с такой формулировкой, но он и не отрицал, что Чуя действительно оказывает на него влияние. — Ты стал таким… человечным. Самому не тошно? — усмешка режет лезвием. — Стал учитывать жертвы простых людишек, о которых раньше и не задумывался. А все почему? Потому что твой дорогой возлюбленный будет грустить, если они попадут под удар, — Достоевский говорил отвратительно высоким голоском, заставляя поморщиться. — Не будь ты к нему так привязан — уже бы придумал сто вариантов, как остановить войну. Дазай понимал, что им сейчас нагло манипулируют, но не мог заглушить чужой голос, бьющий по черепной коробке. — Мори бы гордился тобой, увидев сейчас? — Федор всегда знал, куда бить. В этом они были похожи. — Ты был смертельным оружием в его руках, гением, чудовищем, которого все боялись. А сейчас? Кто ты сейчас, Осаму? — пауза уничтожает оглушающей тишиной. — Просто представь: мы на вершине пищевой цепи. Оставь эти примитивные удовольствия, человеческие ценности. Стань тем, кем тебе предназначено быть. Богом. Только слепой не увидит растерянность в карих глазах. Его рука оставалась прямой, даже не дрожала, как и тело, но внутри он был в смятении. Такое чувство, что сейчас он, словно подопытная мышь, бегал по лабиринту в поисках сыра. Только вот складывалось ощущение, что его лишили и конечностей, и чувства обоняния. Полная слепота, полная беспомощность, безвыходная ситуация. — Ты же запутался уже очень давно. Кто ты на самом деле? Где твое место? — продолжал Достоевский, понимая, что еще немного и победит. — Ты же поэтому пришел в Портовую Мафию. Тебя учили быть боссом, ты знал, что делать. Но что будет, когда Мори очнется? Что будет с тобой, Дазай? Осаму упустил момент, когда его пальцы начали подрагивать, а взгляд расфокусировался. Федор был прав. Кем он будет? Кто он сейчас? Он же… не человек. — Неполноценный человек, желающий найти свое место хотя бы после смерти, — голос, словно приговор, отдавался эхом от стен. — Непонимающий ни людей, ни себя. Без цели, без желаний, без чувств. Просто призрак, смотрящий на все со стороны. Призрак, пытающийся обратить на себя внимание детскими поступками, поведением шута. Ведь, когда тебя похитили, никто даже не заметил. Думаешь, умерев, кто-нибудь обратит на тебя внимание? Кто-нибудь заметит, что тебя нет? Федор продолжал давить и давить своими словами, Дазай со стороны видел, как прогибается под чужим влиянием. Не было времени собраться, не было сил. Да и желания как такового. Действительно, кому он нужен? Кто заметит его отсутствие? Осаму сам выбрал себе такую роль — клоун, от которого все хотят избавиться. Куникида наверняка вздохнет с облегчением, узнав, что больше никто не будет мешать ему писать отчеты. Ацуши сперва расстроится кончине наставника, но быстро это переживет. Йосано перестанет кричать на него за кражу медикаментов и порчу собственного здоровья. Рампо с уверенностью скажет, что он знал, что так и произойдет. Кое несомненно обрадуется смерти предателя. Мори примет это со спокойствием и не будет думать об этом лишней секунды. Акутагава тоже, скорее всего, вздохнет с облегчением. А Чуя… Чуе будет лучше без него. Он сможет подняться на вершину, так как больше не будет груза, тянущего его вниз. У него не останется возможности для всех «если бы», потому что Дазай будет мертв. Всем будет лучше без него. Осаму выпрямился, его взгляд вновь наполнился уверенностью. — Это наша дуэль, Федор. И ты прекрасно знаешь, что даже будь во мне две обоймы, я тоже выстрелю и не промахнусь. Твое предложение — это нежелание умереть. Есть два исхода: либо мы погибаем вдвоем, либо никто из нас. И я, скорее, выберу первое. Достоевский понял, что перестарался. Недовольство отразилось на его лице в виде нахмуренных бровей. Как долго они будут просто стоять, направляя друг на друга стволы? Дазай был прав: в любом случае Федор окажется мертв, он знал, о чем говорил. Взгляд на наручные часы и улыбка тянет губы: — Как бы прискорбно это не было, но уже через минуту мои люди будут здесь, — спокойно оповестил русский. — Сможешь выстрелить, когда превратишься в решето? Я давал тебе выбор, Дазай. Я предложил тебе место у трона рядом со мной, но вместо этого ты решил пожертвовать собой ради этого жалкого мира. — Не называй меня героем, — Осаму фыркнул, закатывая глаза. — Мне плевать на этот мир, как и на людей, живущих в нем. Но я не могу позволить тебе жить. — Твоя привязанность к этому коротышке отвратительна. Я… Звук выстрела будто разбивает реальность на части. Достоевский с удивлением смотрит на собственную грудь, где расплывается багряное пятно. Секунда, две, три… Его тело заваливается вперед, оружие вылетает из руки. — Называть меня коротышкой — это уже слишком, — алое свечение все еще очерчивает силуэт Исполнителя Мафии. Накахара уверенно держит в руке пистолет, кажется, не замечая, что вся его одежда запятнана чужой кровью. — Твой дружок мертв. Останови войну, — прицел на Гоголя. Дазай смотрит на явившегося «спасителя» совсем уж растерянно, словно не верит в действительность происходящего. — Ну бля, забрал себе самую веселую часть, — разочарованно тянет Николай, наблюдая, как из тела его друга вытекает вязкая жидкость. — Я почему-то думал, что она будет черной. Он исчез спустя секунду, но никто не обратил на это внимание. Босс Мафии чувствует, как у него подкашиваются ноги и спирает дыхание. Ствол громко падает на пол, а его самого успевают подхватить. — ‘Саму, ты ранен? — в голубых глазах нежность, волнение, больше не тот холод. — Блять, ну вот надо было тебе идти сюда одному?! Что если бы я не успел?! — Я бы все равно победил. Достоевский был бы мертв, — тихо отвечает он, не отводя взгляд от лица с каплями чужой крови на нем. — Но и ты был бы мертв, — Чуя уже не кричит, но отвечает сквозь зубы, а его глаза слезятся. — Почему ты считаешь, что можешь уничтожить весь мир ради меня, а я не могу? Хватит строить из себя мученика и думать, что ты нихера не значишь для меня! — Дазай смотрел на него с все большим неверием и непринятием, будто вся его сущность противилась этим словам. — Ты не призрак, ты не рушишь ничьи жизни. И ты не тянешь меня, блядь, на дно. Да даже если и тянешь, то плевать, потому что это мой выбор! Понимаешь? Это мой выбор — опуститься в самую бездну, будучи счастливым. И ты не в праве лишать меня этого выбора, ‘Саму. Экс-детектив отшатнулся, все же устояв на ногах. Он хмурился, мотал головой, не понимая, почему Накахара сейчас все это говорит, откуда он все знает. — Почему ты просто не можешь принять, что ты такой же человек, как и мы все? Ты тоже, блять, человек! И тобой могут дорожить. Я тобой дорожу, — продолжал тем временем рыжеволосый, уже не скрывая собственных слез. — И я не позволю тебе снова сбежать, Скумбрия. Как бы ты этого не хотел. И да, я прочитал твой блядский дневник. Хотя вообще это мой блядский дневник, мы, кажется, идиоты, — смешок слетает с чужих уст. — Я тоже тебя ненавижу. Я тоже пиздец скучал по тебе в этой командировке. И я тоже люблю тебя! Сильнее, чем выстрел. Внезапнее, чем взрыв мины. Больнее, чем раскаленная кочерга, прислоненная к ноге. — Чуя… — слезы вновь ползут по щекам. Незаметные. Чистые. Счастливые и ядовитые. — Я тоже тебя люблю, — упрямо повторяет Накахара, смотря прямо в черные глаза, теперь напоминающие звездное небо. Губы жжет огнем, хоть и мурашки по коже. Лезвие ощущалось правильнее.

***

— Мы справились! — громкий крик Тачихары, все поднимают свои бокалы. — Мы будем благодарить Дазай-сана до конца нашей жизни за спасение всей страны! А теперь оторвемся, нахуй, по полной! Большинство смеются, слышится звон стекла, чьи-то слезы. Все это так далеко, так неважно. Бывший босс Портовой Мафии любуется синевой в чужих глазах, сверкающей настоящим жемчугом. Его пытаются вывести из транса, но он все продолжает смотреть, не понимать и принимать, мириться и любить. — Осаму, — наконец окликивает тот самый голос из сна. Глаза падают на темные волосы, алый бархат, обернутый вокруг шеи. — Отойдем? Он идет вслед за Мори, оказываясь на балконе с прекрасным видом на город. — Ты так и не спросил, — напоминает его создатель. — Зачем? — слишком хочет услышать ответ, но и так его знает. — Ты знал о том, что Достоевский устроит войну, но не знал, как этого избежать. Я бы не стал помогать, не будь у меня стимула. Вот ты и подстроил нападение. — Ты же знал это с самого начала, верно? — улыбается. — С самого первого дня ты знал ответ, но скрывал его от самого себя. Ты всегда хотел оказаться на этом месте, но продолжал отказываться от собственных желаний. Ты мой ограненный алмаз, ты действительно идеален. Тишина была тяжелой, удушающей, пока не раздалось чужое фырканье: — Какой алмаз? Он всего лишь грязь под ногами, — Накахара подходит ближе, ставит бокал на выступ, и берет возлюбленного за руку. — Такой же, как и все люди. Да, ‘Саму? Дазай не замечает, как губы растягивает улыбка, а в груди поселяется то самое тепло. Такое отравляюще-горячее. Человеческое. Он больше не неполноценный человек. (В этот вечер Мори впервые испугался чей-то угрозы, когда Накахара отвел его в угол и вежливо сказал: «Он остается в Мафии, но если вы, Мори-сан, еще раз позволите себе ломать его психику, мозг или применять физическое насилие, чтобы он стал роботом, который вам нужен, я вас убью. Может, Осаму и слаб перед вами, но я нет, и вы понимаете, что я совершенно серьезен»)