Моя религия.

Куни приходится сдерживать себя от того, чтобы заставить своего симпатичного мальчика кончить, просто касаясь языком его клитора, хотя он знает, что это будет так, так горячо, что Эфир исчезнет через несколько секунд после того, как он уткнется лицом в его киску. Потому что что еще горячее, чем его жалкое, изголодавшееся по прикосновениям, покорное, похожее на поклонение состояние; хотя Куни не смеет даже пробормотать это вслух - дело в том, что как только он чувствует, как мокрая, небритая киска притирается к его лицу, он теряет самообладание. Эфир опьяняет, он больше, чем просто наркотик для Куни, это больше, чем просто его вкус и запах, отчаянное нытье и хриплые стоны имени Куни. Дело в том, что он получает столько же удовольствия, заставляя его чувствовать себя хорошо, как и используя его как бесполезную секс-куклу. Последнее было их договоренностью в течение долгого времени, напряжение между ними нарастало до тех пор, пока Куни не мог больше этого вынести. Он сделал Эфира своим, он сделал ставку на всех прошлых любовниках, которыми он был на мгновение очарован, но после первого, второго, третьего раза было очевидно, что Эфир был просто другим. Всё еще его маленькая шлюха, все еще игрушка, которая принадлежит Куни и только Куни, но не та, которая будет выброшена, как и все остальные, которые со временем станут бессмысленным хламом. Нет, не его Эфир, не его маленькая принцесса. Его единственная работа - позволить Куни делать с ним то, что он хочет, и в эти дни он не может насытиться киской. «Ты уже промок для меня, малыш?», — Куни бормочет на ухо Эфиру, прежде чем толкнуть его на кровать, голого ниже пояса, не удосужившись полностью одеться после душа - за что Куни был благодарен; поскольку это означало, что он мог просунуть свой каменно-твердый член внутрь Эфира, пока смотрел, как тот спит. «Ты должен был принять душ со мной», —улыбается Эфир, как всегда послушно не теряя времени. Он раздвигает ноги, "мне было одиноко." Куни начинает целовать внутреннюю часть его бедер - бедных, израненных бедер; визуальное представление всего того, что Куни сделал с ним. Он постоянно в синяках, просто это его любимое место, чтобы оставлять любовные укусы. И он не сдерживается, сколько бы ни кричал от боли. А тут его животик. Куни намеренно перескакивает через свою насыпь, оставляя лучшее напоследок, и издает безразличный смешок, когда Эфир начинает нетерпеливо пинать его ноги. "Уже расстроился. Какая ты шлюха." Но да; Если Эфир не хотел, чтобы Куни был в таком восторге, почему он так любил носить укороченные рубашки? Рубашки, которые задирались, когда он потягивался, обнажая ребра и цепляясь за груди, маленькие и чувствительные соски, которые не могли выдержать ту же боль, что и остальное тело. Но нет, Куни качает головой, отбрасывая эту мысль. Сегодня не о том, чтобы заставить его кончить, просто чрезмерно стимулируя его соски, как бы привлекательно это ни звучало. Это о его гребаной киске. И речь идет не о пытках, а о поклонении. Он нежно целует его животик; проводит руками по бедрам — он чувствителен, там, когда он щекочет тонкий слой кожи над своими растяжками, Эфир не может не вздрогнуть, задыхаясь в ответ на неожиданный ток, пронзивший его тело. Он, должно быть, уже промок. Куни держит руки на животе, чтобы подтолкнуть себя обратно к киске; его ноги расставлены так широко, но когда Куни, наконец, облизывает свои губы и утыкается носом в пульсирующую киску Эфира, его колени плотно сжимаются, удерживая Куни на месте. Обычно Куни воспринял бы это не иначе как своенравное поведение. Заставлять его оставаться на месте — не работа запасного; но это еще не всё. Он заслуживает этого. Он заслуживает полного внимания Куни, а Куни заслуживает того, чтобы задохнуться между его бёдер, уткнувшись лицом в его киску, но они оба стонут по разным причинам - Эфирное "Куни-Куни..блять, Куни" обычная музыка, потому что он не может молчать, блять, никогда; и разочарованное ругательство Куни, перемежающееся непристойным хлопаньем и сосанием, неряшливые звуки, когда он скользит пальцами в Эфира, просто чтобы почувствовать, насколько он напряжен, как он растягивается все больше и больше с каждым толчком, чтобы снова сжаться и пульсировать вокруг него. Когда ноги Эфира начинают дрожать, это сигнал для Куни сменить позицию. Он не закончил с ним. Он никогда не закончит с этой киской. «На четвереньки, принцесса», — он говорит команду снисходительно сладко. Прелесть входа сзади заключается в том, что он может дразнить Эфира, и ему все равно, готовится ли он на самом деле начать трахать его снова или нет. Указательным пальцем он ласкает его щель; от его клитора до его мокрой, раскаленной докрасна дырочки. Он пальцем нажимает ровно настолько, чтобы покрыть палец спермой Эфира. «Ммм.», он сосет, причмокивая губами, чувствуя, как густота смешивается с его собственной слюной. "Божественный." Эфир божественен. Он для него не что иное, как божество; его идеальная киска, которой он поклоняется, его золотые волосы и глаза, розовые губы, бледная кожа создают образ более красивый, чем любой бог или богиня из любого мифа, легенды или романа. Он его религия; его вкус — это священное вино, и вместо того, чтобы праздновать его раз в год, как архонты его времени, он будет посвящать каждый божий день поклонению ему. — Ты..я... пожалуйста, — хнычет Эфир. "Н-нечестно." «Я просто слежу, чтобы ты не кончил слишком рано.» И тут Куни больше не может сдерживаться. Эфир опускается ему на лицо, но медленно, слишком медленно; он хватает себя за волосы, все еще немного влажные и свободно спадающие на спину, заставляя его глубже прижаться ко рту. Он закрывает глаза и растворяется в звуках Эфира, выкрикивая имя, как Куни должен кричать свое имя миру, чтобы дать им понять, что он был избран как тот, кому позволено поклоняться самому божественному существу не только этого мире, но и во всей Вселенной. Он лакает его киску, как будто голоден, он проклинает себя за то, что у него недостаточно длинный язык, чтобы трахнуть его дырочку. Вместо этого он обхватывает Эфира руками за талию, возится, пока не крепко сжимает его задницу, впиваясь пальцами прямо в скользкую. нет, Эфир раньше не испытывал таких ощущений, пока нет, Куни нравилось ощущение выплескивания внутри киски, но, боже, его анус должен быть таким тугим, ему будет так больно, но это того стоит. Как только Куни начинает дразнить его анус и засовывать внутрь кончик пальца, Эфир выкрикивает его имя, почти всхлипывая, когда он толкается и трется о язык; и едва успевает предупредить его, что он собирается сквиртать, прежде чем он это сделает: «Ку-Куни, я собираюсь, о боже, я собираюсь пописать..нет, я собираюсь кончить». это и то, и другое. Он проливает горячую мочу и густую, сочную слизь на рот Куни, на его лицо, и Куни не может поверить своему счастью; он высасывает из него как можно больше жидкости, что пролила его принцесса. Эфир— его религия, и он будет поклоняться ему вечно.