Опаснее, чем яд

Я смотрю на неё, сидя через два стула. Рядом, как почётный гость. Смотрю и невольно улыбаюсь, отмечая, как она красива. Как ей идёт этот чистый белый цвет. Как уложенные в высокую причёску тёмные локоны открывают взгляду тонкую шею. Хочется коснуться маленького родимого пятна на краю ключицы губами. Проследовать выше, глубоко вдыхая запах её духов, мягко потереться носом об её подбородок, вызывая смех, и накрыть её мягкие, такие нежные губы своими — ватными от алкоголя, прямо сейчас растянутыми в фальшивой улыбке. Серёга наклоняется к ней, шепчет что-то на ухо, и она смеётся, я не понимаю и тихо смеюсь вслед за ней, затем резко обрываюсь и затыкаю рот чикушкой вискаря. Я один его пью, так что стакан мне не нужен. Язык вяжет неприятная горечь, и я не уверен, в чём причина — в отвратительном вкусе выбранного мной пойла или в том, что рот Серёги в двадцать восьмой раз за вечер касается рта Елизаровой. Я отвожу взгляд и сталкиваюсь с устремлёнными прямо на меня глазами Светки. Она прожигает во мне дыру несколько бесконечно долгих секунд, но мне плевать. Отворачиваюсь и делаю ещё глоток. Майорова знала, на что шла. Мы трахались уже года два, но я никогда ничего ей не обещал. Наверное, с моей стороны свинство крутить с девушкой, которая ведёт себя так, будто влюблена в меня. Но сейчас мне всё равно. Сейчас я хочу сдохнуть прямо за этим столом, но не могу, поэтому делаю ещё глоток виски, чтобы как-то перебить воющую в груди боль мерзким привкусом спирта. Елизарова уже и не Елизарова вовсе. Два часа назад она стала Обломовой, и охуительный, блять, облом, заключается в том, что я — ни разу не Обломов. Яна переводит взгляд на меня и слегка хмурит брови. Видимо, мои попытки держать лицо трезвым провалились с треском, и она видит, ну конечно же она видит, что я в полное говно. Блять, да я еле на стуле сижу. С моей личной станции Байконур через считанные секунды запустится ракета куда-то в стратосферу, мне окончательно сорвёт башню, и я сделаю что-то такое, о чём потом буду очень долго жалеть, и в тайне, наверное, всё-таки немного гордиться, если она не перестанет так смотреть. — Макс, пойдём, может потанцуем? — шепчет Света мне на ухо, я отмахиваюсь, в последний момент удерживая себя от того, чтобы послать её далеко и надолго. Не знаю, зачем везде с ней таскаюсь. Наверное, чтобы Елизарова думала, что у меня всё хорошо. Чтобы совесть не мучила от того, что она счастлива, а я — нет. А сейчас я хочу, чтобы мучила. Сейчас я хочу, чтобы она смотрела на меня и жалела, хочу, чтобы ей было мерзко, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что причиняет мне боль. Я знаю, что злюсь на себя и потому срываюсь на всех остальных — на Майорову, которая испуганно отстраняется и замолкает, глотая подступившие к горлу слёзы; на маму — которая вовсе отсела на противоположный край стола и делает вид, что мы с ней ни разу не родственники, потому что ей стыдно и гадко от того, как отвратительно я себя веду; на Серёгу — который заткнуться не может о своём счастье, а потому со мной больше не разговаривает. Я знаю, что это моя вина. И от того мне так дерьмово. Делаю ещё глоток виски, не разрывая зрительного контакта с Елизаровой, и улыбаюсь. Давай, Яна, посмотри, как мне хуёво. Готов перед тобой душу расчехлить, чтобы ты каждый её гнилой сантиметрик лицезрела. Чтобы вдохнула запах этой снедающей, как раковая опухоль, боли, и поперхнулась. — А пошли, — поворачиваю вдруг голову к Свете, и она тут же расплывается в широченной улыбке. Довольная. Ну, ещё бы. Мы не танцуем, мы качаемся совершенно не в такт играющей музыке. Я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох — нет, от Светы пахнет её духами, чересчур сладкими, бьющими в нос резко и неприятно. Они цепляются за ноздри, словно когтями, и мне хочется задержать дыхание и не двигаться, лишь бы не чувствовать этого запаха. От Яны пахнет не так. Её духи терпкие, как настой вишни, немного перчённые, они не бьют в нос, а обволакивают, захватывают в плен и держат, словно на весу, не дают упасть. Наверное это всё от того, что я пьяный, но мысли путаются, и я не могу связать нескольких слов. Не могу, не хочу. Не знаю. Света что-то говорит, интонация вопросительная, но я игнорирую, лишь покрепче сжимаю руки на её талии, чтобы не упасть, держусь за неё, как за балласт, и она замолкает, словно это именно то, что ей нужно. Елизарова смотрит, её взгляд я чувствую физически, и мне от него плохо, тошно и больно. Песня заканчивается, и я понимаю это только, когда Майорова немного отстраняется и касается моих волос у лба, улыбаясь. Я улыбаюсь в ответ. — Максим, я же знаю, о чём ты думаешь, — бормочет Света, и я хмурюсь, потому что сам не знаю, о чём, — Пригласи её на танец. Поговорите. Легче станет. Нет, Света, легче мне не станет. Никогда уже мне легче не станет. Майорова снова улыбается, и теперь даже сквозь пелену тяжёлого опьянения я вижу, что грустно. — Пошли за стол, — хриплым голосом отвечаю я и тяну её за руку, игнорируя слабые протесты. Не о чем мне с Яной разговаривать. Мы с ней всё вдоль и поперёк уже обговорили — не получается у нас ничего, как ты не старайся, хоть в лепёшку, блять, разбейся, ну не выходит. Со мной — не выходит, с Обломовым — вышло. С кем не бывает. Говорят, если любишь, отпусти. Не знаю, кто придумал эту чушь. Меня колотит — от злости, от боли, от ужаса, — к горлу подкатывает ком, и я чувствую приступ тошноты. Не в виски дело, он тут ни при чём, поэтому я заливаю в себя ещё глоток, чтобы подавить желание проблеваться смесью боли и отвращения прямо на этот грёбанный праздничный стол. Девушка, которую я люблю, сегодня вышла замуж. Не за меня. Какая трагедия. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Зависимость. Болезнь. Проклятие. Может, и хорошо, если не любовь, потому что я вообще-то никогда влюбляться не собирался, как по мне, это всё пустая трата времени. Но почему-то всё равно встрял по самое не могу, а теперь сижу тут и распиваю виски, потому что, если не так, то я точно свихнусь. — А теперь тост от лучшего друга невесты! — слышу откуда-то сверху, звук прорывается словно через толщу воды, и спустя секунду понимаю, что речь обо мне, — Максим, милости просим! Я перевожу мутный взгляд на тамаду и давлюсь желанием размазать эту слащавую ухмылочку ему по лицу. Уверен, это Обломов наказал меня так представить. Хорошо, что за столом нет никаких колюще-режущих предметов, кроме вилок и тупых сервировочных ножей. А то я бы взял грех на душу, честное слово. Елизарову я знаю всю жизнь. Наши мамы дружили. Мы с Яной тоже. Знаю я её всю жизнь, но люблю — только третью её часть, с десятого класса, когда она пришла ко мне вся в слезах, хлюпая носом, смаргивая солёную влагу, и поведала о том, что Костя Заславский из параллельного класса её бросил. К вечеру вместо лица у Кости была одна большая слива, а рыдающая и хлюпающая носом Яна, с которой мы на двоих поделили пол-литра батиного самогона, больше не рыдала и не хлюпала, а вместо этого стонала от удовольствия, извиваясь подо мной змеёй. После этого мы не начинали встречаться ещё курса до третьего, делая вид, что ебать, как сильно дружим, трахались у меня на даче чуть ли не на каждых выходных, и даже зимой, когда в неотапливаемом деревянном доме было всё равно, что на улице. Орали друг на друга, посуду били, кашляли ненавистью вперемешку с чем-то новым, что нам обоим ой, как не нравилось. Теряли время. Потом я вдруг понял, что без неё совершенно точно не могу, и мы жили долго и счастливо, пока очень скоро наши отношения не развалились к хренам собачьим. Дальше всё как-то закрутилось — я делал вид, что счастлив со Светой, она — играла в любовь с Серёжей, но сейчас, когда я, блять, сидел на их с Обломовым свадьбе, всё это дерьмо вдруг перестало казаться игрой, и я с удушающей ясностью осознал, что теряю не только Яну, но и почву из-под ног. Потому что она больше не «моя Елизарова», а я не «её Громов». Я сижу на её свадьбе и очень хуёво изображаю роль лучшего друга. А она смотрит — выжидающе, с укоризной, я ощущаю толчок в бедро и перевожу взгляд на Свету, которая сцепив зубы шипит мне «Вставай давай». И я даю. Встаю. Качаюсь, как маятник, не выпуская из рук почти уже пустую чикушку, оглядываю всех гостей крайне сосредоточенным взглядом, потому что, если не так, то видимость равняется примерно нулю. Все смотрят в ответ — беспокойно и как-то жалостливо, и я прочищаю горло, осознав, что они ждут от меня того самого тоста. Ну да, точно. — Мы с Яной знаем друг друга с пелёнок, — начинаю, как-то уж чересчур клишированно, и все выдыхают, облегчённо, потому что я, наконец, разрождаюсь долгожданными поздравлениями, — И за это время успели изучить друг друга вдоль и поперёк, — мне до боли хочется добавить «в прямом и переносном смысле», но я успешно сдерживаюсь, за что награждаю себя большим глотком виски, — Сегодня я по-настоящему рад присутствовать на этом мероприятии, потому что точно знаю, что с нашим дорогим Обломовым Яна будет счастливей всех на свете, — у меня даже получается звучать торжественно. Или мне так кажется, судя по скривишемуся в отвращении рту Светы, которая опускает глаза в тарелку и на меня больше не смотрит, — А если нет, то я этому Обломову башку сверну, — завершаю я и опрокидываю остаток виски в горло, чтобы задавить рвущуюся оттуда желчь, обозначив окончание пламенной речи. Елизарова смотрит со смесью ужаса и благодарности. Наверное, всё-таки, это любовь, раз я так самоотверженно не разрушаю день её свадьбы своим ядом. Продолжаю нашу излюбленную игру в безразличие и побеждаю с огромным преимуществом, хотя где-то в центре груди разрастается такая жгучая боль, что я с трудом сдерживаю себя от того, чтобы начать сдёргивать дорогущий пиджак и рубашку в поисках болезненного ожога, орать от боли и страха, хлопать по груди, метаться в панике, в общем, делать всё, чтобы показать Яне в первую очередь, как я двинулся, как я остатками ума тронулся без неё, как я хочу, чтобы прямо отсюда меня забрали в палату с белыми стенами без окон и оставили там навсегда, чтобы я утонул в смеси собственной едкой отравы и боли. Тамада объявляет какой-то очередной конкурс, и почему-то добрая половина стола встаёт и начинает движение к центру зала. Майорова возмущённо фыркает, когда я игнорирую очередной толчок в бок, и встаёт вслед за всеми, покачивая округлыми бёдрами в алом обтягивающие платье. Словно я поведусь. — Громов… — я перевожу взгляд на Яну и тут же всё понимаю. До боли ясно понимаю, — Спасибо. Киваю. Заторможенно как-то, учитывая степень опьянения. Серёги рядом с новоиспечённой женой нет, поэтому я позволяю себе ухмыльнуться и сказать: — Будь только счастлива со своим Серёжкой, Елизарова. И съебись к хуям из моей жизни. Она то ли хмыкает, то ли всхлипывает и под одобрительный гул толпы встаёт из-за стола вслед за всеми, плывёт к самому её центру, не оборачиваясь. Чикушка у меня уже пустая, поэтому я недовольно отбрасываю её куда-то в сторону, не заботясь о звуке битого стекла, и встаю. Покурить надо. И сдохнуть сразу после, потому что, видит Бог, если он где-то там есть, я больше так не могу.