Опаснее, чем яд

Я просыпаюсь, как от толчка, второе утро подряд. Голова гудит, медленно поворачиваюсь на другой бок с приглушённым охом и тяжело вздыхаю. Максим Громов обычно решает проблемы одним способом. Хотя… Какие тут проблемы? Так, реалии жизни. Напиваться вусмерть стало чем-то привычным уже давненько. Это помогало, ненадолго, но всё-таки помогало. Больше всего в те моменты, когда физически от алкашки становилось хуёво. Когда не чувствуешь ничего, кроме вертолётов, непрекращающейся тошноты и спазмов в желудке. И это казалось спасением. Я проваливаюсь в какое-то полуобморочное состояние ещё на несколько секунд, затем слышу звонок в дверь и требовательный стук, который отдаётся набатом во всей височной доле. Издаю болезненный стон и держусь за голову, когда предпринимаю первую попытку сесть. Не получается, и я падаю на диван — до кровати дойти не смог, — ударяюсь о жёсткий бортик затылком и прикусываю язык. Думать о чём-то, кроме боли не могу, а больно мне — пиздец. И потому так хорошо. Манипуляции со звонком продолжаются, но теперь непрошенный гость, словно достоверно зная, что я дома, не убирает пальца с кругляшка кнопки, отвратительная трель не прекращается, и я почти готов выпрыгнуть в окно от того, какие мучения испытываю от сочетания похмельных вертолётов и треска в башке. Встаю с дивана, машинально поправляю вчерашнюю рубашку и заглатываю желание проблеваться. Иду к двери — медленно и неровно, шатаюсь, впечатываюсь плечом в стену и издаю тихое шипение. Просто дайте мне спокойно умереть, вашу-ж мать, хули вы долбитесь? Звонить прекращают, когда я проворачиваю в замке ключ и резко толкаю дверь от себя. Сталкиваюсь взглядом с серыми и безумными и закрываю глаза. Всего на мгновение, как мне кажется, потому что, блять, набухаться так, что с похмелья у меня глюки — вот это успех. Теперь эту тактику буду применять всегда. — Живой? — чувствую прикосновение холодной ладони к своей шее, рука перемещается к моей скуле и тянется к виску, прощупывая, словно я рискую пропасть с поля зрения, и я понимаю, что глюки зрительные — это не так страшно, как галлюцинации тактильные, когда мне кажется, что Елизарова не просто передо мной стоит, но и меня трогает. — Ты что тут… — начинаю довольно бодро, как мне кажется, но скрючиваюсь от боли, когда Яна касается области за левым ухом. — У тебя тут кровь, — бесстрастно сообщает она, и подходит ближе, встаёт на цыпочки, чтобы рассмотреть область поражения. Я не сопротивляюсь, хотя и начинаю осознавать, что происходящее мало походит на похмельный бред. Мы молчим, я жду, пока Елизарова меня отпустит, а она сосредоточенно копошится в моих волосах, пытаясь понять масштабы катастрофы, шёпотом причитая о том, какой я идиот. Наконец, я отстраняюсь, выпутавшись из кольца её рук и делаю шаг назад. — Ты что тут забыла? — голос звучит грубо, но я даже рад. Яна раздражённо вздыхает, смотрит на меня исподлобья, недовольно и будто с обидой. — Я ожидала какого-то более тёплого приветствия, если честно. Уйди с дороги и скажи, где тут у тебя аптечка. Я собираюсь начать возражать, притом, очень активно, но вовремя понимаю, что помощь мне, вообще-то, лишней не будет. К тому же, Елизарова просто так бы не пришла. Особенно после вчерашнего. Это понятно даже с моими вспухшими от похмелья мозгами. Молча указываю на шкафчик под зеркалом в коридоре и прохожу на кухню. Наливаю себе стакан воды, резво выпиваю, и опускаюсь на стул, тяжело и неохотно, уперев лоб в раскрытую ладонь. Яна подходит тихо, я её не слышу и понимаю, что она здесь, только когда она прикасается к виску чем-то мокрым. Дёргаюсь от боли — сраная перекись — Елизарова перехватывает меня за плечо и тащит на себя. — Терпи, чё, как маленький-то? Придурок, самый настоящий. Ты всё время бухаешь или только по выходным? — Тебе какое дело? — цежу себе под ноги, злобно щурясь, пока Яна обмазывает ранку на голове зелёнкой. — Сама не знаю, — бурчит она в ответ и вздыхает. Мы оба молчим ещё какое-то время, пока Яна проводит беглый осмотр всех остальных частей моей головы. Заставляет меня поднять руки и расстегнуть рубашку, к области пояса я её уже не пускаю, медицинская инспекция начинает поразительно смахивать на нечто другое, а я в таком состоянии трахаться не готов. Ещё и с Елизаровой, которая в миллионный раз навсегда ушла из моей жизни, а сегодня вдруг вернулась, ни с того, ни с сего, и ведёт себя так, будто это — в порядке вещей. — Скажешь, что ты тут делаешь? — спрашиваю, наконец, когда она отстраняется и уносит аптечку обратно в шкаф, гремя сложенными в пластиковый контейнер лекарствами. Яна молчит, упрямо, и я раздражённо выдыхаю, заставив себя подняться на ноги. Обидно, что сейчас мне хуёво и физически, и морально. Я всё-таки привык к чему-то одному. Елизарова стоит ко мне спиной, вытянулась по струнке, почти не дышит, и я как-то даже опасаюсь подходить. Не знаю, какое выражение увижу у неё на лице, и это пугает. — Не хочу я в Германию улетать, Максим, — отвечает она, наконец. Еле слышно, как-то глухо, словно воздуха не хватает. Оборачивается, медленно, и заглядывает мне в глаза, — Я хочу тут остаться. — В Москве? — тупо спрашиваю я, глядя на неё со смесью непонимания и осуждения. Она хмыкает. — Можно и так сказать. Снова замолкаем, тишину нарушает только ход секундной стрелки на стене под потолком. Яна закусывает губу, не глядя на меня, я опускаю взгляд на её руки — дрожат, словно от холода, и делаю шаг ближе. — Елизарова, ты мне объяснить нормально можешь, что происходит? Яна поднимает глаза на меня и фыркает. — Я понимаю, что ты с бодунища, но чуть-чуть голову включить можешь? Упрямо не отвечаю. Елизарова поджимает губы и вздыхает снова, отводит взгляд к окну, где всё так серо, что я даже не понимаю, сколько сейчас времени, и добавляет: — Я хочу остаться с тобой. Качаю головой. Машинально, и от этого висок прорезается новой болью. — Что ты несёшь вообще? Кто ещё из нас с бодуна? Яна прикрывает глаза. Стоит так секунд десять, не двигается, и я всерьёз задаюсь вопросом, могло ли её парализовать, когда по впалой щеке скатывается одинокая слезинка, и это ударяет по мне, словно пинком прямо в солнечное сплетение. Не могу нормально дышать, только хриплю, как алкаш-дядя-Саша из Бутово. Делаю шаг к Елизаровой и аккуратно стираю слезинку подушечкой большого пальца. Прикосновение кожи к коже отдаётся болью в области сердца, и я думаю, что было бы хорошо, если бы я мог чувствовать подобное и вдали от неё, чтобы заставить бесконечно всплывающие в голове мысли заткнуться не только конскими дозами сорокаградусного пойла. Елизарова открывает глаза и вцепляется в мою руку, льнётся ко мне всем телом, и я вдруг понимаю, что с меня хватит. В этот раз я её уже никуда не отпущу, даже если она вдруг передумает, даже если рассмеётся мне в лицо, скажет, что всё это — безумная шутка, что за дверью стоит Обломов и ждёт её с собранными чемоданами. Дёргаю на себя, прижимаюсь своими губами к её, как-то отчаянно и робко, и она отвечает, отвечает, отвечает-отвечает-отвечаетотвечаетотвечает. Боже, я так её люблю. Блять, как же сильно я её люблю. Яна отстраняется первой и смеётся сквозь слёзы. — Иди умойся, Громов, я пока в аптеку за обезболивающими схожу. У тебя в аптечке только спирт, перекись, бинты и уголь. Мотаю головой, трачу на это последние капли сил и вздыхаю. — Нет. Не надо в аптечку. Смех Елизаровой становится громче, отскакивает от стен и прицельным ударом бьёт мне в виски. — В аптеку, дурачок. Боишься, что я опять сбегу? Смотрю на неё хмуро, не отвечаю. Дышу через нос, цепляюсь пальцами за локоть, не хочу отпускать. Знаю, что это глупо, но какая-то часть меня всё ещё думает, что Яна может быть галлюцинацией или чересчур реальным похмельным сном. Если так, то я предпочёл бы навсегда остаться тут — в реальности сумасшедшего или во сне алкоголика. — Клянусь, не сбегу, Макс. Вернусь через пять минут. Сходи пока в душ, — говорит Елизарова, приближается ко мне и коротко целует в уголок рта, — Давай, Громов, а то от тебя дохлыми кошками пахнет. Усмехаюсь, почти через силу. Заставляю себя разжать хватку и отступить. Если это галлюцинация, и выйдя из ванной, я Яну больше не увижу, я хотя бы буду точно знать, что крыша моя подтекает. Душ принимаю наскоро. Подставляю лицо под еле тёплые струи в попытке прийти с себя. Голова всё ещё ватная от похмелья, но уже не так, как сразу после пробуждения. Затылок пульсирует ноющей болью, я пускаюсь в размышления о том, как мог умудриться так покалечиться. Заляпанные штаны и пальто на корзине грязного белья подтверждают мою догадку о неудачном приземлении в какую-то лужу. Чищу зубы, до крови стирая дёсна, зачёсываю волосы назад и бросаю взгляд в зеркало. Выгляжу всё ещё, как полумёртвый, но свежее, чем десятью минутами ранее. Выхожу из ванной и принимаюсь прочёсывать квартиру в поисках Яны. Все комнаты пустуют. Я тщательно осматриваю балкон, с трудом удержав себя от того, чтобы начать поднимать коробки со старым хламом — вдруг она прячется где-то под ними. Это начинает поразительно напоминать шизофрению, и я заключаю, что ещё чуть-чуть, и я официально стану опасным для общества. Сдаюсь и иду по следу телефона, который обнаруживается в слоях диванных подушек. Я просто напишу ей сообщение и спрошу, скоро ли она. Захожу в диалог, который раньше должен был быть пустым — не то чтобы мы с Елизаровой часто общались — и обнаруживаю там сообщение. Одно единственное, своё собственное сообщение, отправленное Яне в шесть сорок утра. «Я люблю тебя, Елизарова» Слышу шум со стороны двери и выхожу в коридор на звук — Яна вваливается в квартиру с увесистым пакетом. — Прости, в аптеке была очередь. И я ещё за продуктами забежала, на твои запасы надеяться не приходится. Осматриваю её с ног до головы и запоздало подрываясь помочь с пакетом. Там связка апельсинов, творог, ванилин, какой-то набор магазинных салатов, бутылка минералки и мармеладные мишки. — Так это ты из-за моего сообщения приехала? — спрашиваю, изучая содержимое закупки. Яна замирает в процессе расшнуровывания ботинок и поднимает на меня смеющийся взгляд. — Я в это время уже в вагон метро заходила, Громов. Чтобы к тебе поехать. Расплываюсь в идиотской усмешке. — У тебя в двенадцать самолёт в Берлин. — Серёжа один полетит. — И что ты, правда не сбежишь? — расстояние между нами сокращается, а улыбка на губах Яны расплывается всё шире. — Правда. Сырники будешь?