От автора
2 июля 2023 г., 19:32
Я пишу это и чувствую — по щекам текут одинокие слëзы. Ярко горящее прежде пламя свечи теперь дрожит и исполняет свой танец медленно, нехотя, через силу. Оно напоминает мне еë — вечное смущение — но при всëм этом неизменно светящиеся глаза, полные жизни и особого турецкого шарма. Я долго смотрела на себя в зеркало позже, изучая собственный взгляд, черты лица, уголки губ и родинку на подбородке, казалось, такой редкой восточной красотой обладала лишь Гюзиде, вопреки своим ярко-рыжим локонам и белоснежной коже. В еë движениях, манере краснеть и неловко теребить пламенный локон мне всегда виделось особенное изящество и волшебство.
Мы не виделись шесть лет. С тех самых пор, как Гюзиде вышла замуж и уехала в Измир, а я уплыла в Штаты, купив билет на последние деньги. В моей памяти до сих пор живы мгновения, проведëнные с ней — тëплые дни в Стамбуле, звенящий колокольчиками смех, сад тëти Зехры и вкус розового варенья на языке.
Она была Гюзиде, просто Гюзиде, нежный лепесток молодой лилии в лучах полуденного солнца, она была "розочка" за семейным столом, что всегда был накрыт душевными разговорами и фруктовыми пирогами, она была Гюзиде Карадемир в чëрных чернилах на документах, но в моих объятиях она была всегда: Гюльбешекер.
Вопреки всем общепринятым историям о любви, с Гюзиде меня свела не случайная встреча, а отягощëнная болью и детскими слезами судьба. Я не понимала всей сути событий, происходивших в 1919 году, не знала, чем руководствовался мой отец, решивший присоединиться к Мустафе Кемалю, я понимала действительно немногое — мне было всего четыре года. Моя бедная мать скончалась, даровав мне жизнь, и отец часто обвинял в этом меня, с ненавистью глядя на россыпь чëрных кудрей, которые каждый день напоминали ему об утрате. Он не был борцом за высокие идеалы и вряд ли гнался за свободой нашего народа, сейчас, думая о его мотивах, мне кажется, что отец присоединился к кемалистам, потому что терять ему было нечего. Так, устав топить своë горе в терпкости ракы, он поехал в Восточную Анатолию, попросив позаботиться обо мне свою кузину, тëтю Зехру, которая на тот момент уже держала вместе с мужем небольшой отель близ центра Стамбула.
Я часто плакала по ночам, сама не зная от чего больше — то ли от вины, которую внушил мне отец после смерти матери, то ли от одиночества и нехватки даже самого ранящего душу внимания. Впрочем, я не жаловалась, живя у тёти Зехры: она и еë муж, дядя Ферхат, растили меня как родную, уча трудолюбию и скромности, а их дети, Мехмет, на два года старше, и ровесница Гюзиде всегда радушно принимали меня в игры и угощали халвой. Однако же мысль о том, что я осталась без родителей, совсем одна, в чужом доме, терзала моë нежное детское сердце, заставляя часами сидеть в саду и бросать взгляды на молодые розы, которые помогали мне отвлечься от тревог.
Не знаю точно, когда ко мне пришло забвение, но в один из дней халва, предложенная Гюзиде, стала казаться мне слаще, а еë предложение об игре в прятки сделало мой день. Уже тогда я поняла, что буду любить еë, только еë, как подругу, как сестру, как часть собственной души. Кажется, в тот день я спряталась в чулане и порвала подол платья, за что была наказана тетëй Зехрой, но мне было всë равно. В тот вечер я слышала лишь слова утешения и наставления о том, как правильно обращаться с нитью и иглой от рыжеволосого солнца, которое перед сном стащило для меня с кухни пару ягод клубники.
С тех самых пор мы стали ближе. Я проводила с Гюзиде всë своë время, коротая дни за домашними делами и детскими забавами. Как невинны мы были! Ребячество, прекрасное ребячество! Лëгкое, как дуновение ветерка с волн Босфора, как аромат чуть переспелых персиков, как топот копыт жеребëнка. Мы были свободны, по-настоящему свободны, и наши любовь и вера тогда ещë не отнимали у нас этого чувства. Мы были беззаботны, даже когда валились с ног на мягкие перины от усталости и боли в мышцах. Мы не замечали, как проходили недели и месяцы, и часто путались в днях, принимая вторник за пятницу. Одним словом, были счастливы и не нуждались ни в чем, кроме как в надежде на то, что это будет длиться вечно.
Признаться, я могу вспоминать своë детство с Гюзиде часами и без умолку, могу потратить на это ещë одну рукопись, рассказывая о каждом случае нашего смеха, о каждом разе, когда я заставляла еë улыбаться, однако когда я думаю о ней, память первым делом возвращает меня в 1937. Год, когда я впервые назвала еë Гюльбешекер, год, который разделил нас самих и наши жизни на "до" и "после". Думая об этом сейчас, я неизменно задаю себе вопрос, стоило ли признаваться вообще? В то лето я выплеснула правду наружу, как воду после стирки, я заставила Гюзиде жить с этой правдой, посеяла зëрна греха в еë чистую душу. Я отказалась от своей веры ещë тогда, но Гюзиде... Я чувствую свою вину, которой, впрочем, и нет, как тогда, в детстве. Мне кажется, своим признанием я дала ей повод задуматься о запретном, дала повод согрешить пред лицом Всевышнего. Мне до сих пор кажется, что я разрушила жизнь моей милой Гюльбешекер. Она была достойна лучшей судьбы, но теперь я даже не знаю еë адреса, не знаю, жива ли, счастлива ли, знаю лишь, что должна излить нашу историю на бумагу, как всегда делала это раньше. В конце концов, я писательница, и мой долг — перенести каждое своё чувство на сухой пергамент, заставить его стать живым, вложить в слова и неровные закорючки собственную душу.
