Гюльбешекер

Был май 1937, время, когда природа старательно готовилась к лету и выбирала для этого потрясающего периода лучший и самый яркий наряд из россыпи цветов и фруктов. Нам с Гюзиде стукнуло двадцать два года, но мы всë так же вели себя как дети, поклявшиеся никогда не покидать страну безграничных улыбок и смеха. Пока наши ровесницы выходили замуж, мечтали влюбиться и родить своих детей, я и моë рыжеволосое солнце прятались от тëти Зехры в саду, чтобы поесть абрикосов, и молились, чтобы дерево плодоносило вечно. Я часто сидела на траве, прислонившись спиной к высокой чинаре и смотрела на неë, просто смотрела. Слова в моей голове сами складывались в строки, а те — рифмовались и рождали собою сонеты, призванные воспеть очарование Гюзиде. Каждый день, с двенадцати до трëх часов, мы могли побыть наедине: обед был съеден, посуда помыта в два счëта, а стирка проведена заранее утром — чтобы дел было меньше. Дядя Ферхат уходил на дневной сон, тëтя Зехра — к соседке на чашку кофе, чтобы обсудить свежайшие сплетни Перы, района, в котором мы жили. В эти часы мы обычно лежали на траве, убивая время в пустой болтовне, или сажали цветы, придумывая каждому целую историю. Какое ребячество! Впрочем, я любила это дело до безумия: даже не из-за того, что всегда мечтала стать писательницей, а потому что видеть живой интерес в глазах Гюльбешекер, когда та слушала очередную сказку, было для меня подлинным наслаждением, высшей его мерой. В тот день, помню, как сейчас, мы сажали менекше, фиолетовые цветы со слегка пушистыми листьями. По правде говоря, всю работу делала Гюзиде, пока я отвлекалась на еë волосы и блеск карих глаз в золотом сиянии дневного солнца. Она осторожно гладила листья и ласково разговаривала с цветами, сажая их в землю и время от времени посматривая на меня. — Раз ты не помогаешь, с тебя история для каждого цветка, Айлин. — Гюзиде... — я нервно улыбнулась, — Их здесь штук пятнадцать, если не больше. — Да, именно. А если не расскажешь, я стану убыром и съем тебя. Я засмеялась, увидев, как она изо всех сил пытается быть серьëзной. Ямочка на левой щеке выдавала мою Гюльбешекер и предательски проявляла улыбку на еë лице. — А я вообще и невкусная, особенно после утреннего неспелого абрикоса, — я отмахнулась и потянулась к лицу Гюзиде, чтобы рукавом платья стереть с еë подбородка грязь. Та благодарно улыбнулась и, устав от работы, легла на траву, положив голову на мои колени. — А я буду непривередливым убыром, вот и всё. Больно нужны мне твои неспелые абрикосы. — Ладно, будут тебе пятнадцать историй... Когда, не знаю, но будут, вот первая, — я наклонилась и нежно поцеловала еë в лоб. — Тот цветок будут звать Эмине. Давным-давно Эмине была прекрасной девушкой, но, разумеется, не такой прекрасной, как ты... — Я не такая уж и красивая, — прервала меня Гюзиде. — Мама говорит, что мне не помешало бы похудеть. — А ты больше меня слушай. И вообще, если станешь перебивать, убыром стану я. А они, знаешь ли, худых и не любят. Гюльбешекер улыбнулась и закрыла глаза, дав знак, что готова слушать дальше. — Так вот, Эмине была прекрасной девушкой. Но более того, она была воительницей, да, воительницей, пред ликом которой трепещали даже самые грозные враги. К красавице Эмине часто сватались другие воины, все говорили ей, что она не должна воевать, но Эмине никого не слушала. В один момент ей так надоели женихи, что она села на коня и прокричала в небо: «Я лучше стану цветком менекше, чем выйду замуж!». Эмине послала лошадь в галоп и уехала далеко в лесную чащу... — И стала цветком менекше? — Гюзиде! — зарычала я на неë, изображая чудовище. — Что я сказала насчёт перебиваний? — Я тоже невкусная, я ела чеснок три дня назад. — Нет, Эмине не стала цветком менекше... Там, в лесу, еë встретило войско других воительниц, примерно пятнадцать человек. Все они тоже устали от мысли о замужестве и решили путешествовать по свету. Они прожили жизнь, как семья сестëр, а когда пришло время умирать, превратились в цветки менекше. — Ты сказала "пятнадцать воительниц", чтобы не придумывать остальные истории, да? — Ты слишком хорошо меня знаешь, солнце души моей. Гюзиде поднялась с моих колен и взяла мои ладони в свои руки. Казалось, даже певчие птицы умолкли, уважая хозяйку и королеву этого сада, цветочную фею с рыжими волосами. — Ты обязана стать великой писательницей, Айлин, — прошептала она. — Я стану, Гюзиде, обязательно стану, дай бог. Однажды я напишу про тебя роман, только про тебя. Хочу, чтобы весь мир узнал о моей милой Гюзиде, всегда краснеющей, когда ей говорят комплименты, даже сейчас. — Хватит смущать меня! — она залилась краской. — Но я верю, что у тебя получится. И я буду ходить по Пере и хвастаться, что росла вместе с известной писательницей и имела честь назвать еë своей сестрой. «Сестра». Казалось, простое слово из уст Гюзиде в тот день впервые показалось мне не добрым знаком внимания, а самым тяжким наказанием. Тогда, в мае 1937, я ещë не понимала всей природы своих чувств, боялась признаться в этом самой себе, однако одно лишь слово «сестра» омрачило мою душу, нагло открыв для моего сердца всю правду. Мне казалось, что я была больна. Больна неизлечимой болезнью, за которую буду гореть в аду, не смея даже надеяться на прощение Всевышнего. Это казалось нездоровым, но разве могла я быть властна над своими чувствами? Разве могла я убить в себе любовь, которая была похожа на невинный цветок лилии, белоснежный настолько, что слепило глаза? Я постаралась скрыть промелькнувшую в глазах печаль и улыбнулась ей в ответ. — Быть твоей сестрой — лучшая награда Всевышнего, Гюзиде. Мы не были рождены сëстрами, но ты — половина моей души: забери — и я уже буду не я. Она обняла меня, крепко и тепло. Я закрыла глаза и позволила слезе скатиться по моей щеке. Внутри меня бушевал ураган, я ненавидела себя и жалела, проклинала и пыталась простить. Гюзиде прошептала мне на ухо что-то неразборчивое, но я поняла, что это была радость от того, что мы есть друг у друга. Я боялась сказать ей, боялась поделиться тревогами — мне постоянно казалось, что как только я посмею рассказать, небеса развернутся и кара уничтожит меня, стерев с лица земли даже мой прах. Мне было всё равно, самым большим страхом всегда было лишиться еë, потерять Гюзиде навсегда, потому что я знала — такое не прощают. Мы росли с ней вместе, прожили жизнь рука об руку, и своего существования без искрящихся карих глаз и розовеющих щëк я просто не представляла. — Ты плачешь, Айлин?.. Я сказала что-то не то? — Что ты, солнце моей души, — я постаралась выдавить из себя улыбку. — Я лишь растрогалась. Не верю своему счастью до сих пор, даже спустя столько лет. Ты светлая, как летний день, чистая, как бутон лотоса, и мне постоянно кажется, что ты — отголосок далëкого и прекрасного сна. — Я люблю тебя, сестрëнка, — она вытерла слезы с моих щëк большими пальцами, — всегда любила и буду любить. Я не сон, я никуда не исчезну, слышишь? Никуда. В животе урчит. Приберëмся и поедим пирога на кухне, давай? Я молча кивнула и оставила еë сидеть на траве, взяв всю уборку на себя. Додумывать ещё четырнадцать историй мне пока не хотелось, но загладить вину за бездействие во время посадки цветов было просто необходимо.