Закат

      Гора Плодов и Цветов всегда приветствовала своего хозяина нежными потоками ветра со сладкими нотками растительности. Ветерок цеплялся за кончики волос, перебирая пшеничные локоны, и ласково дул в спину, словно подталкивая к новым свершениям. Это утро было не отличимым от вчерашнего, лишь обезьянки вели себя странно: незаинтересованно обходили Короля стороной, оживлённо о чём-то щебеча. Любопытно… Ещё вчера их было не отцепить от Короля, будто смолой приклеены, сейчас же они скапливались оживлённой толпой где-то у самого подножия горы. Ветер всегда был верным спутником Укуна. Его привычный свист во время полётов, нежные колыхания шерсти и разнообразные запахи, приносимые вместе с собой. Сейчас же очередной порыв летнего ветерка принес Королю что-то необычное. Новое. Такой излюбленный аромат фруктов, нотки чудных магнолий, свежего бриза и щекочущего нос дымка, терпкого, как от костра. Если бы у ночи был запах, то он был бы именно таким. Вот только аромат этот принадлежал кому-то. Тому, о ком шепотом лопотали обезьянки и даже передвигались с особой осторожностью, словно на цыпочках, силясь не потревожить чуткий слух чужака. Неужто те так боятся, оттого и ведут себя странно? Это вызывает яркую вспышку злости к нахалу, чьё присутствие всполошило маленький народец Короля Обезьян, но до странности быстро затухает. Любопытства больше, намного больше. Прогнать незваного гостя Укун всегда может успеть, некуда торопиться, особенно на острове, где каждый день не сопровождался большими сюрпризами. Если и появлялись нездешние демоны с лукавыми помыслами, то рокочущий гнев самого Сунь Укуна погребал их в райском уголке, без единой возможности вновь ступить на эти земли. Будучи Королём, он понимал, что защита младших лежит на его плечах, а к нарушителям покоя своих собратьев в каменном сердце никогда не находилось должного сострадания. Спустившись к подножию, Укун оторопел, едва не соскользнув с облака наземь. Обезьянки со сладким щебетом окружили нарушителя. Только благодаря облаку, на котором восседал Король, шум его прибытия не потревожил созданную незнакомцем идиллию. Обезьяна, ростом ничуть не ниже Укуна, склонившись к земле, почёсывала каждого из маленьких друзей, что успели скопиться у его ног. От тёмно-шёрстного незнакомца исходил ровно такой же добрый щебет и урчание: ответное, подпевающее. «Не чужак…» — едва успевает пронестись мысль с доселе неведомой теплотой, как гость, подняв голову чуть выше уровня земли, и, заметив ярко-рыжий мех, тут же исчез. Укун не видал доселе столь чудного существа. Смотря на себя в отражении водопада, он всегда знал, что увидит: блестящие янтарём глаза, шерсть цвета пшеницы и солнечный лик. Одеяния под стать буйному характеру — яркие и лёгкие. Не то, что должны носить короли, но то, что Король выбрал. Его же новый знакомый напоминал вышедший из потёмок леса живой морок. Отливающие сиренью глаза, хитрые, но прикрытые как-то печально. Тем не менее, общую гамму серой хмурости одеяний подчеркивает удивительно яркого цвета перекинутый через плечо, словно бы не подходящий образу, красный плащ. «Даже в самом дальнем углу моего дома, где живет уже не первое поколение пауков, найдётся одёжка получше», — думается в светлой голове. Эта деталь — фиолетовые глаза — единственное, что Укун успел так чётко заприметить, пока обезьяна не скрылась обратно в тень со скоростью убегающего зайца, преследуемого хищником. «А может он так и подумал обо мне?..» Подойдя к озеру, Укун стал внимательно разглядывать себя. Привычно яркая шерсть, столь же буйных красок одежда, лишь шапка сползла набекрень, что он тут же исправляет. И, все-таки, в блестящих золотом глазах непривычно ярко искрилась, такая редкая для Короля, взволнованность. Казалось, сжавший сердце в крепких тисках трепет виден теперь всему миру. «Точно не хищник, — комментирует свой внешний вид Укун, — И некого здесь бояться». Но бояться светлого образа стоит. Чем только Король Обезьян не славился, но великодушие — не его главная черта. Огонь может согревать своим теплом и прогонять мрак, как и облизнуть пальцы жаркими всполохами, обжигая и раня. Вот только тёмную обезьяну ранить не хотелось. Хотелось, напротив, пригреть, найти уголок в родной пещере, чтобы там он мог в комфорте играть с младшими собратьями, а не под палящим солнцем в пик лета. Но тот, кому хотелось подарить тепло, ушёл. Исчез в тени, сверкнув на прощание странно-красным плащом.

***

      Новой встречи хотелось, очень хотелось. И не одному ему, как он понял позднее. Всё тот же загадочный мрак окутывал нового знакомого, и не пугаться направленного в сторону Короля изучающего взгляда тьмы получалось только по одной простой причине. Тот, кто так ловко скрывался в тени, тот, кого можно было заметить только блестящими как звёзды в ночи глазами, смотрел с той же детской игривостью, как и сам Укун. Читалось какое-то родство в тусклом образе, что-то манящее и тягучее, как мёд. И такое желаемое, как сладкая мякоть персика. Собственная тень выглядела чужой. Чернота смотрела в ответ, и Укун чувствовал это так осязаемо, будто его воочию трогают когтистыми лапами. Чем дольше он всматривался в оставляемый собой же мрак, тем больше он убеждался в правдивости своих шныряющих туда-сюда мыслей по поводу нового знакомого. — Э-эй? — звучит неуверенно. Слишком скомкано, совсем не подобающе персоне его статуса, учитывая пылкое намерение пополнить свой народец новым лицом. Тень колыхнулась. Её голова завались в бок, как у любопытствующей дворняги, а во мраке открылось два ока, сверкающие фиолетовым с тем же взаимным любопытством и завороженностью. Хотелось нагнуться, припасть к земле жаждующим глотнуть воды путником, как если бы в собственной тени было спасение. Принюхаться, понять, свой или не свой, прощебетать и поурчать. Прикоснуться. Хвост извивался ужом, дергано и возбуждённо. Но знакомый обладает пугливостью зайца, даже если в нём читались моря и океаны незамутнённого детского любопытства, то и искорки боязливости тоже. Поумерив свой пыл, Укун действительно склонился, но лишь для того, чтобы улыбнуться ласково-ласково, как делал всегда, успокаивая малышей-обезьянок с горы. — Привет, — тихо проурчал во тьму Укун, с восторгом замечая как тень приветственно трепыхнулась, а фиолетовые глаза как-то по доброму сверкнули. Персик в руках был с дивным сладковатым ароматом, переливался бликами на свету. Опустив руку с сочным плодом к тени, Укун стал ждать, терпеливо и немигающе. «То же самое, что на сохнущую краску смотреть» — проносится в голове спустя около десяти секунд колебаний знакомого. Но результат того стоит, утешает себя Король, и лишь ласковее улыбается, не двигаясь с места. Тёмная лапа, сотканная из паутины мрака, двинулась к персику, медленно и с опаской принимая подношение. Косточковый плод исчезает во мгле как и сама, секунду назад вытянутая, рука. Укун от счастья готов был громко затявкать, наподобие юных обезьянок, чьи знаки внимания оказались услышаны. Но вот только тень больше не смотрела в ответ. Как только исчез сладкий плод — вместе с ним и признаки того, что в тени кто-то скрывался. Счастливого потявкивания не было, зато вышел стыдливый скулёж. Короткий, недовольный и такой плаксивый. — Да что ж такое! — вырывается у Короля, и он, от переполняемой досады, бьёт неудачно попавшийся камень под ногой. Тот отлетает. И как бы Укун хотел, чтобы вместе с камнем улетела и его досада. Улетучилась, как дымка. Но эмоции бушевали внутри, не находя выхода, кроме одного — тяжёлое дыхание. Где-то сверху доносится щебет, и там, где грузные ветви скрывали кроны деревьев, фиолетовая дымка восседала и с хитрецой наблюдала. Укун смущённо сглатывает. Встряхнувшись, как если бы всю неловкость можно было сбросить с плеч, как ненужную накидку, Король встаёт, осторожно поглядывая наверх. Знакомство с любыми другими существами никогда не давалось с такой сложностью, и не были похожи на попытку двинуться в сторону берега, находясь в зыбучих песках. Но отчего-то робость подкралась сзади самой настоящей предательницей, безжалостно нанося удар в спину. Чем можно впечатлить нового знакомого? Какие обещания убедят того остаться? Какие слова заставят глаза сиять безудержным восторгом? У Сунь Укуна есть одна мысль. — Я — великий и прекрасный Король Обезьян! Этот остров — мой дом, — обхватывая вытянутыми руками всю округу, гордо, зычным голосом произносит Укун. Статус Короля всегда складно ложился на чужие уши. Звучало сладко, горделиво, даже если звание это — фиктивно, данное себе самому. — Что тебя привело сюда? Вполне простой вопрос, но ответом служит прищуренные глаза, в тени выглядящие как две щелки, лукавые и отдающие лёгкой стужей. Отчего-то неприятно. — «Король Обезьян» — это что, твоё имя? Голос так соответствует своему хозяину, что Укуна хватает дрожь. Неприятная, кусающая за спину. Этот голос обладал нотками холода, с цепляющими за гласные инеем. В нём кроется то, что не выдают глаза. Неужто неприязнь? Эта мысль заставляет почувствовать неожиданно собравшуюся на языке горечь. Шерсть на загривке начинает щетиниться, и, как бы ненароком, Король не показал то, что неожиданно вспыхнуло у него в груди. Драться не хотелось, совсем, но и уступать сочный кусок своих земель незнакомцу, в тёмных уголках своего сердца не имеющего ничего складного — тоже. Укун непроизвольно облизывается, сглатывает что-то в совершенно пересохшем рту. Не соответствуя настроению нового знакомого, Укун с ниспадающей улыбкой юрко забирается на дерево, цепляясь за выступы на коре. Не проходит и минуты, как он плюхается рядом. Толстая ветвь жалостливо кренится на конце, шелестя своей густой листвой, а обезьяна с тёмной шерстью боязливо отскакивает назад к основанию. Только находясь так близко Укун может понять откуда был взят весь тот холод в голосе своего нового знакомого — не более, чем обыденный страх перед тем, кого не знаешь. — Нет, меня зовут Сунь Укун, — говорит он, голосом не привычным, новым. Тихим, как звон воды из рудника, и таким же урчащим. Тем голосом, который ещё не звучал и не трогал ничьи уши. — Живу я здесь со своими приятелями, — лёгкий кивок проходится по столпившимся обезьянкам у основания дерева. Те смотрели любопытствующие, но никак не решались забраться к своему Королю, хоть в лапах и читалась готовая к прыжку прыть. Глянув вниз, темношерстная обезьяна с лёгкой улыбкой соглашается: — Да, хорошая компания, — а в голосе так и сквозит теплота. Отвернувшись от обезьянок, пурпурные глаза с ещё не оттаявшим волнением смотрят на Короля. — А я — Макак. Н-ну, то есть, Шестиухий Макак, знаешь, если быть точным. Укун не желает узнавать, действительно имя настоящее, когда чужой лик так мягко сияет. Очертания лица напротив едва обрамлены хоть каким то светов, окинутые тенью листвы, но даже так, то, что доступно зрению Укуна — неизмеримо радует. Сменившейся тембр с отстраненного на мягкий, потеплевший взгляд и поза — до этого зажатая, сейчас расслабленная. — Макак, значит, — пробует имя на вкус. Да, ложится складно, думается с улыбкой. — Приятно познакомиться, — счастливо щебечет, и под этот щебет из мрака тени выползает его уже новый гость. — И мне, — осторожно выдыхает Макак, а мордашку его окидывает солнечный свет, под которым фиолетовые глаза преобладают невиданными до этого оттенками заката. Кажется, на месте ярко-оранжевого света в сердце Короля появляются расточки гортензии.

***

      В водных глубинах Король всегда знал, что там встретит. Некоторые сложности в передвижении, чешуйчатых и булькающих существ. И драконов. Величественных, со столь тяжелой короной, что она неизменно тянула их овальные головы наземь, грозя однажды переломать им позвонки. Заносчивые, с змеиными душонками, насквозь пропитанные высокомерием. На земле тоже не было никаких таинств. Хижины отщепенцев, норы разной животины и посёлки людей, существ бесхребетных и бесконечно слабых. Уважение Короля смог завоевать лишь один представитель этого вида — тот, кто обладал знаниями десяти мудрецов. Остальные же носили одинаковые бесцветные маски. Демоны и другая нечисть всегда заглядывала на угодья Короля, скаля свои голодные зубы и сверкая недобрым блеском в глазах. С большинством из них Укун наладил связи, как подобает могущественному существу с его статусом, умно и деликатно. Всё же не каждому хочется встретиться воочию с безумной силой посоха самого Короля Обезьян, о которой говорят если не все, то многие. С теми, кто на контакт не шёл, сторонясь хоть какой-то дипломатии, Укун вёл диалог на понятном демонам языке. Угрозы-угрозами, но посох с двумя кольцами действительно тяжёл. Кто-то узнал это на своей собственной шкуре. Секретов нет, всё приземленно и ясно как день. Даже ночь не хранила в себе ни грамма таинственности, мирно мерцая россыпью бриллиантами звезд. Холодный лик луны не казался ему больше таким отчуждённым. Зачем нужны тревоги, когда, кажется, само воплощение ночи тихо дремлет рядом? Осторожно, едва касаясь, Укун обводит кончиками пальцев контур чужого лица. Под лёгким прикосновением Макак сразу хмуриться, сдвигая брови у переносицы, но не открывая глаз. Сдерживание смешков становится непосильной задачей, а Укун и не старается, сразу расплываясь в ласковой улыбке. День уже давно вступил в свои права, покрывая земли острова солнечным одеялом. Самое время, чтобы наслаждаться новыми дивными ароматами и сладостью фруктов, но будить свою свиту Король не спешил. Макак всегда находил какую то редкую отдушину в ночи, когда, казалось, сами призраки и монстры скрываемые мраков выползали из своих нор. День же, наоборот, неистово пёк чёрную макушку и дарил много хлопот тому, кто, как думалось Укуну, был рождён в самую глубокую и беспросветную ночь. В полудрёме, когда начало светать, всё что успел Укун запомнить, это как их постель прогнулась под весом того, кто всё же решил дать уставшему разуму отдохнуть. Неудивительно, что Макак, развалившись пластом, сопел в глубь подушки. В душе Короля начинают борьбу два желание. Одно учтивое, серьёзное, другое же игривое, ребяческое. И последнее, кажется, побеждает. Как бы сильно не хотелось тревожить эту дивную картину, с лёгкой улыбкой Укун опускается к постели, и шумно дует в одно из шести веерных ушек. Те, на подобии крылышек бабочки, трепыхают и, наблюдая за этим с тихим трепетом, Король несдержанно хихикает. В Укуна неожиданно впиваются ледяным, заспанным взглядом. — Ваше Величество, — тихо шипит Макак, отрывая лицо от подушки. — Ведите себя подобающее. Или единственное, что сможет позабавить меня сегодня, будет ваше публичное унижение на весь остров. — Ты хочешь посмотреть на шоу? Экзекуция — не самое лучшее, что можно придумать, — Укун отвечает смеющимся голосом и задорными огоньками в глазах. Возможно, его друг встанет намного раньше, и не придётся выдумывать себе занятия на ближайшее время. Но нет, уныло понимает Король, когда видит, с какой усталостью падает голова Макака обратно на подушку. Тот будет дремать до самого вечера, и это в лучшем случае. — Я принесу тебе фруктов, — предлагает Укун и слышит одобрительное мычание из складок подушки.       День точно не сулил ничего нового, солнце привычно грело, а остров был полон различными запахами и звуками. Хотя… Уши Укуна не могли похвастаться той остротой, что у Макака, но явно улавливали что-то нездешнее. С поступью, достойной царей, к нему явился воин, обрамлённый неведомым сияниям. Небесным ореолом, и глазами лиловыми, как васильки. Добрыми. Как и улыбка, которую неведомый воин подарил Королю. — Прекрасен, — первое, что слетает с чужих уст, когда васильковые глаза встречаются с золотыми. А у Укуна в голове проноситься, не его ли комментарий в чужую сторону только что нагло сорвали с языка? На внезапную лесть, слетевшую с чужих губ острожным лепестком, чистым и искренним, Укун благодарно кивает, не сыскав в глазах напротив и грамма фальши. Лев мотнул головой, стряхивая собравшиеся в его гриве пыльцу (или же то были крупицы звёзд?), и побольше набрал в лёгкие воздуха. Истории, которые зазвучали вскоре, показались такими волшебными и сладко ложащимися на яркое воображение. Подняв взгляд к небу, где солнце гордо занимало своё почётное место в зените, Укун впервые смотрит на него с таким трепетом. Действительно, повстречавшийся воин спустился с самого неба, вот отчего его сопровождало верной спутницей сияние, достойное божеств. Улыбка тронула губы. Один статус Укун уже завоевал по праву, по прошествии стольких лет он точно достоин нового. И его ноги должны ступать по мрамору Небесных Чертог. И он должен вкусить яства, побывать на тех пиршествах, на которых побывал Лев. Отчего-то где-то в груди каменной клетке ребер неприятно заскребло. Зрителями его лика должны стать сами божества. В их одеяниях Макак бы выглядел так, как никогда не мог бы здесь. Слетающие звёзды с шерсти, цвета самой глубокой ночи, зрелищем было бы еще более прекрасным, нежели с и без того золотой гривы Льва. От предвкушения Король голодно облизнулся. Будучи сам ревностным до того, чем обладает, Укун готовился посягнуть на святое. Юркие пальцы обезьяны будут в опасной угрозе от отсечения за такую неслыханную наглость, и эта правда, неотвратимо реальная как никогда, не стоит и близко с вмиг вспыхнувшей решимостью.

***

      Смотря на небо новым взглядом, Укун едва мог проглотить трепет засевший в горле. Посмотри со стороны, сразу видно: светлую голову посещают мысли столь далёкие, будто действительно блуждают среди облаков. А вокруг Укуна уже во всю выстраиваются стены c позолоченными узорами и выставленными реликвиями. Кому, если не ему, ступать среди других таких же богов. Шерсть цвета пшена с вкраплениями золота будет выглядеть если не божественно, то по-королевски так точно. Вот только отчего диск солнца кажется острее ножа? Как бы небеса не манили своим сиянием, Лев со сладкими речами о них отзывался едва ли с ответным трепетом, что сейчас окутывает каменное сердце. Небо было далёким. Неизученным и загадочным. Как луна и звезды, так и те небесные создания будут смотреть на чужака с схожим холодом и безразличием. Но то заботы завтрашнего дня. Кажется, Укуну начинает нравиться находиться в тени. Под тёмным покрывалом, лёгкий холодок будто обнимал, успокаивая пыл и приносил странное чувство спокойствия. Какие ураганы бы не происходили в душе, оглядываясь и замечая уже такую полюбившуюся обезьяну с тёмной шерстью, то всё тут же стихает, сменяя непогоду на штиль. Укун поудобнее перекладывает руку, едва тормоша сидящего в полу-объятиях Макака. Как бы сильно мысли не были заняты другим, есть то, что должно занимать его сейчас. — Ты знаешь, Макак… — осторожно начинает Укун с мечтательным тоном. — Мне надоело, что лишь земные цветы могут украшать наш дом, что на застолье закуски не те, которые украшают пиршеские столы небес, и лишь обезьянки с горы могут нами любоваться. — Ты сейчас о чём? — непонимающе клонит голову на бок Макак, заглядывая в чужие, янтарные глаза, в которых плескался странный немигающий огонёк. С довольной улыбкой Укун поднимает голову к небу. Макаку требуется пара мгновений, чтобы его лицо осветилось колющим пониманием. Хвост тёмной змеёй пару раз нервно хлестнул по земле. — Я о том, что ещё не все запомнили наши имена, — воодушевлённо продолжает Укун, — Сколько демонов не прогоняй, они так и не в состоянии выучить урок о неприкосновенности нашего дома. Сколько бы я не пытался, — с рычащими нотками, звучит шипение настоящего хищника. Король был скуп на терпение. Хотелось верить, что эта черта была присуще царям и небесным божествам, к кому он стал ощущать родство и одновременно с тем робость. — «Сунь Укун» и «Шестиухий Макак» должны эхом сквозить меж трёх миров, чтобы никто больше не пазирался на наш дом. Фиолетовые глаза затуманивают таким осязаемым сомнением, что даже сверкающий огонь волнения неожиданно становится слабее, заметно утихая в груди. У Укуна за пазухой имелись моря и океаны непроизнесённых слов. Даже если то солнце, к которому вскоре Король планирует прикоснуться его обожжёт, это ничто, по сравнению с тем, какие новые возможности откроет его собственная наглость. Но ни слова больше не слетает с уст. Все они остаются за крепко стиснутыми зубами. — Если честно, то это звучит очень глупо, — произносит Макак голосом безучастным и усталым. А у Укуна неприятно спирает в груди. — Чем тебе не нравится зычность твоего имени среди этих земель? Ты и так у всех на слуху. Единственные, кто приходят сюда с злыми умыслами, это глупые смельчаки, либо смертники. Одно из двух. Брови хмурятся, голос всё ещё засел глубоко в глотке, а янтарные глаза, доселе сверкающие, вмиг потускнели. Как может плескаться так много неуверенности и страха в его столь дорогой свите? Где Макак только смог отыскать в потёмках своего разума такие сомнения в Короле? — Ты не знаешь, о чём говоришь, — отрезает Укун, голосом чудом не осипшим от сжавших тисками печали его шею. — Но это моё желание… Оно ведь не обязано быть общим? Ничего не мешает мне одному заглянуть в Небесные Чертоги. Ну ты знаешь, прочувствовать почву. Мордочка Шестиухого хмурится. — Твоё желание чревато, — голос холодный, как ледники. Взгляд соответствует. Укун догадывается, чем это может быть чревато. Но на чужую осторожность хочется парировать, юлить и лишь дразнить в ответ. Ведь как, будучи Королём, его не могут принять? Как, если не корона, станет для него прекрасным головным убором? Солнце не может обжечь то, что рождено под его покровительством. Даже если янтарный взгляд направился на тот кусок, который может с лёгкостью застрять в его глотке с угрозой перекрыть дыхание, это ничто, по сравнению с стремлением пылкого сердца. Макак видит это. Не может не видеть, как стучит самая настоящая мечтательная решимость глубоко внутри его Короля. Такое пламя никогда не заполоняло грудь Макака, не трогало сердце сплетённое из нитей сумрака. В нём томился лёгкий ночной холод, льдинки недоверия и зажженный огонёк такой редкой, но невероятно нежной любви к своему Королю, не планирующий затухать ни на секунду, если не распаляться ещё сильнее. Слышится вздох, и тёплая рука Макака обхватывает чужие плечи, прижимая приятеля к себе. — Но если ты пообещаешь принести мне с их стола пару персиков… Я не против, чтобы ты заставил этих остолопов запомнить наши имена. Укун давится воздухом от внезапно охватившего его восторга, и уже ничто не может стереть его вспыхнувшую на лице улыбку. Даже если сомнение в фиолетовых глазах всё ещё живёт. Даже если диск солнца всё ещё напоминает острие ножа.