Закат

      Сюаньцзан измотан. С лёгкой дымкой нездорового румянца на лице и тяжёлой одышкой он борется с лихорадкой. Ещё никогда монах не выглядел таким хрупким, как если бы того разбили подобно хрусталю, заодно пройдясь по осколкам сверху. Жалкое, неизмеримо ничтожное зрелище. Как, если не столь чарующая картинка, могла бы позабавить Мудреца? Но смеяться хотелось едва ли. Если только от шалящих нервов. Произошедшее, в следствии чего учитель, израненный, лежит сейчас на койке в домишке, чудом найденном средь дремучих лесов, — это целиком и полностью вина Короля. И от вида Трипитаки, разгорячённого поднятой температурой и перевязанного марлей, что-то противно заскребло внутри. Смотреть не хотелось. Зато желание найти виновника клокотало внутри, не собираясь затихать. Благо, виновник и не пытался скрыться. Он, жаждущий внимания и восторженных оваций, не прятал свой дух, который так отчётливо мог осязать Мудрец. Сразу ясно — яогуай-перевёртыш, что черпал свою наглость из бездонного источника, на подобии хитрой лисицы, манил за собой. А Укун ведётся. Так просто и с такой лёгкостью, как если бы пальцем поманили. Ведь след такой свежий. И так дивно пах магнолиями и терпким дымком, что вызывало тошноту. Мерзкое создание не должно так сладко пахнуть. Справедливым наказанием для наглеца будет вбить его жалкое тело в землю с силой, способной в тот же миг переломить кости. За ту дерзость и глупость, что окутали его ум, за все те безумные планы. Ведь кто, если не безумец, решится посягнуть на жизнь человека, находящегося под защитой самого Великого Мудреца, Равному Небу. Более того, посмеет веять тем смрадом, что уставшему разуму хочется отчаянно забыть. Или хотя бы не вспоминать липнущий к коже, осязаемый аромат безумия. От одних только мыслей рука до нервной дрожи сжимает со всей силы посох — тот мгновенно разлетелся бы в щепки, будь это возможным. Едва ли то, что происходило, было погоней. Жалкая охота без понимания, кто здесь преследуемый, а кто охотник. Каменное сердце где-то внутри учащённо забилось под звук чужого, хитрого голоса. Страх или же предвкушение тому было виной — Король не хотел узнавать, страшась возможной правды. — Что за чарующее личико? — Мурлычет из потёмок неосязаемый образ, будто бы оживший морок. Всего лишь тень силуэта. Под сопровождение наступившей тишины, где даже мелодии леса, казалось бы, смолкли в учтивости, яогуай выходит в свет, подобно артисту, на освещённую только для него сцену. Из глотки Мудреца непроизвольно выходит рык. Тот, кто имел осторожную, грациозную поступь, тот, кто обладал голосом чарующим и лживо-сладким, смотрел на Короля как на смердящую гнилью крысу. Выражение его лица — сплошь высокомерие и брезгливость. Словно он покушался не на жизнь Танского монаха, столь важного человека в жалкой жизни этого яогуая, а всего-то пнул какую-то дворнягу без имени, попавшуюся ему на пути. Безразличие казалось самой сутью демона, и самое мерзкое, самое ненавистное, что это существо обладало ликом самого Мудреца. Его глаза, Короля Обезьян, горели презрением. К монаху. К тем, кого пришлось звать братьями. И даже обруч сверкал чуть ли не небесным светом. Сунь Укун смотрит. Чувствует, как его душит изнутри отвращение, стискивая горло. Перехватив покрепче посох, Король направляет его конец в сторону своего искажённого отражения. Допускать хотя бы одну-единственную мысль, что, возможно, когда-то и его глаза сверкали похожим испепеляющим огнём, не хотелось. — Ударь меня со всей своей силой, уродец. — Звучит голосисто и твёрдо — так, как полагает звучать королям. — Это моя единственная милость к тебе, которую ты не вымолишь и не сыщешь. Мой удар, последующий после твоего, будет равен всей моей силе. Так что ты уж постарайся, — Ухмылка сама собой возникает на устах. Колкая, способная вывести из себя любого. Но лицо, повторяющее все черты Укуна, не дрогнуло. Никакого страха не проскользнуло в глазах напротив, они лишь мирно мигали однотонно-красным. — Да будет так, как сказал король, — с учтивым поклоном произносит мнимый Укун, ласково улыбнувшись. И он наносит удар. Бьёт так, что выбивает весь воздух из груди. Укуну впервые в жизни кажется, что он вот-вот задохнётся. Кулак впился так глубоко в живот, что на краю сознания проносится мысль, что каменные ребра только что треснули, а сделать новый вдох будет невозможно. Отчего-то ощущается металлический привкус крови на губах, невозможный для бессмертного существа. А лицо напротив искривляется в маниакальной гримасе. Первобытной, звериной. Такую морду имеют одичавшие животные, испробовавшие желанный кусок мяса после долгой голодовки. Укун планировал, что если яогуай-перевёртыш и сорвёт голос, то от болезненных криков. Но нет, с большой вероятностью это произойдет от того безумного хохота, что разносится по окраине. Король дал свои условия для поединка, который, как он планировал, закончится быстро, встретившись со слабым демонёнком. Мнимый Укун согласился, но как и картонная корона, то и слово его — всего лишь сотрясание воздуха. Не дав толком оклематься, прийти хотя бы частично в себя, дабы распробовать странный привкус на губах и по-новому взглянуть на противника, он тут же наносит Королю следующий удар. Укун уже готов разразиться кашлем. Виски болят, как от мигрени. Странное состояние, новое. И до безумия неприятное. Боль — не то, что должно коснуться божества. — Не смей недооценивать меня, ваше величество, — истерически выплевывает мнимый Укун с грохочущим рыком, а в этих дрожащих нотках находится то, что заставляет сердце в болезненном спазме сжаться. Знакомое. И даже фиолетовые прожилки в зрачках напротив начинают проглядываться. Ничто иное, как самое настоящее безумие, тронуло ум Мудреца. Столь яркие образы не должны возникать до болезненных ощущений в реальности. Тени, принимающие живые и знакомые образы по особо одиноким ночам, были и остаются игрой света на стенах. Голос, мурлыкающий на ухо дивные небылицы — всего лишь отголоски прошлого. Сколько вечеров приходилось проводить в изнывающих мыслях и воспоминаниях. Казалось, легче было вскрыть черепную коробку, дабы изъять копошащихся, словно черви в сгнившей плоти, чувства, мысли, саму суть оплетающей сердце боли. Как король, Укун был падок до шёлка и золота. Но сколько бы за свою жизнь он не успел нагрести, с жадностью в глазах и эгоизмом в действиях — каждую из драгоценных вещей он готов отдать. Любую плату за возможность вновь вдохнуть аромат шерсти цвета сумрака и почувствовать тепло родного тела. Провести хотя бы одну ночь в компании того, кто в ночи, а не то и самой ночью, был рождён. Лицо напротив, до отвращения повторяющее черты Укуна, словно облезающая кожа, сменяется на другое. И глаза, оттенков заката, сверкают так реально, что впервые хочется быть потерянным ребёнком и лишь безмолвно хлопать глазами. Желтизна шерсти, с всполохами как будто бы настоящего золота, сменяется на оттенки густого дыма. Угольно-чёрные локоны развиваются, подобно взмаху вороньего крыла, а у Укуна сердце падает вниз и теперь так болезненно стонет. Тёмношёрстная обезьяна, столь любимая и родная, смотрела в ответ с пламенем враждебности, и ни единый мускул на лице не выказывал хоть что-либо тёплое по отношению к своему другу.       Сунь Укун никогда ничего не боялся. Ни демонов, ни небесных войск. Как сильно бы ему не давали под дых, даже если он оставался только с дрожащим дыханием и ноющей болью — страх для него был всего лишь миражом. Сказкой для малышей. Не боялся пугливых, а иногда и презрительных взглядов братьев и наставника, когда те понимали, что пригрели на груди змею, которой нужно лишь одно неловкое движение, чтобы решиться на укус. Было горько, возможно, до слезливости обидно. Даже Леди Костяной Демон, принесшая одну смуту и холод, не заставляла Короля трястись поджилками и нервно отступать назад при виде её лика. Жизнь преподносила много невзгод Укуну. На душе были штормы и штили, дожди и слякоть. Паломничество, даже в самом начале, не сулило мягкую и осторожную тропу, по которой обезьяна пройдёт как при беспечной прогулке. Одеяния Короля впитывали его собственные слёзы и кровь. Было неприятно осознавать, сколько ран хранит на себе, нет, не тело, а сама душа, что до сих пор трепыхается. В глазах цвета созвездий лилий, самого его нежного оттенка, больше не читались тёплые чувства. Сколько бы тягостей не вынес на своем веку Укун, еще ничто не выбивало его из колеи, как эти пурпурные очи. Вот теперь в твёрдой поступи чувствуется дрожь, на лице — отчаяние, в защите — брешь. Шестиухий Макак, самый что ни на есть настоящий, без лжи и не в виде морока, смотрит на друга как на врага. — Дружище, — с нотками отчаяния начинает Укун. Как же он старается не завыть попавшим в капкан волком. — Давно, однако, не виделись! Я, знаешь, успел соскучиться. Как там… Дела у тебя? Обезьянки с горы всё такие же шумные, хах? — с уст стекает околесица, глаза часто моргают в попытках согнать скапливающуюся влагу, и в этом смущающем мгновении Укун не может ничего с собой поделать. Лишь шире тянуть губы в кривой улыбке. От слов Короля у Макака как будто трещина пошла вдоль лица, искажая того в гримасе едва сдерживаемой ненависти. Когда Укун видит, как его друг создаёт из лоскутов теней оружие, горло сжимает до невозможности сделать вдох или выдох. Он не может оторвать взгляд, будто смотрит на нечто столь невероятное и выходящее из рамок действительности, как если происходящее — длинный, чрезмеру неприятный сон. Даже столь чарующая тёмная шерсть напоминала гребни волн, а открытая агрессия — стихийное проведение. Не верилось. Не хотелось верить, что всё происходящее — горькая действительность. Когда Укун видит взмах тёмного посоха, до последнего думается, что всё сегодняшнее буйство — это кошмар. Сейчас он получит удар, и, весь в поту и с шумной одышкой, проснётся рядом со своими компаньонами. Начнётся новый день, и он будет ещё ближе к тому, когда монах сможет избавить его от ноши в виде обруча на голове и тягостных обязанностей. Начнётся новый день, и всё будет по-старому. Не будет этих пурпурных глаз, смотрящих с ненавистью, а лишь смутные догадки, как его хмурая Луна поживает дома. Ожесточённый удар, нацеленный в голову, попадает прямо по обручу, и Укуну, скручённому от боли, слышится звон магического сплава. Происходящее не кошмар, и даже не сон. И это кажется самым нечестным и самым незаслуженным наказанием, к проступку которого Укун не имел никакого отношения. — Макак! — выкрикивает Мудрец, борясь с головокружением. Как же много шныряющих мыслей туда-сюда, подобно крысам, бегают в голове. Воочию встретить друга, не желающего покидать каменное сердце, сродни ожившей сказке. Нечто невозможное. Но кроме невзгод и боли, тот со своим приходом не принёс ни черта, и это обжигало до осязаемой боли. — Я не понимаю, за что?! Вопрос прост до невозможности. В нём слышится детская плаксивость к происходящей несправедливости. Но именно этот вопрос заставляет Шестиухого Макака в изумлении замереть. Как если бы ответ на заданный вопрос висел в воздухе, достаточно лишь глаза шире раскрыть. Как если бы вопрос был открытым оскорблением. — Не смей смотреть на меня такими глазами, словно у невиновного! — скалится в ответ Макак. И голос его, с отброшенной прочь дымкой иллюзий, звучит истошно и с громким рокотом. — За все твои улыбки, подаренные новым братьям, заменам старых. За все звучащие добрые слова, произнесённые другим, за милосердные поступки и ту ласку, не тронувшую твоих подданных. За все те горести и совершённые тобою ошибки, что пали на мою голову. За то, что оставил меня… — голос в истерической нотке срывается. — Гнить… В своей тени… Подобно поражениям и неудачам, на которые ты не имеешь храбрости оборачиваться… Во рту Укун ощущает комок, размером с планету; как ни старайся — и слова произнести невозможно. Оставалось лишь в виде попавшей на сушу рыбке разевать рот, не имея мочи хотя бы для слабого возражения. Смотреть глазами-блюдцами, в которых, как казалось Укуну, плескалось всё его негодование и потерянность. Смотреть, как рушатся последние мосты, что покрылись трещинами уже давным-давно. Макак обхватывает свой посох крепче, и сомкнутые прочно губы неожиданно растягиваются в надменной улыбке, как если не он секунду назад звучал истерично. Как если не он был в шаге от надрывного плача, за всю накатившую за секунду боль от терзающих мыслей. Вид потерянного Короля, видимо, забавляет его. Пурпурные очи блестят обжигающей ненавистью, впиваются в Укуна, терзают, мнут, рвут его под своим цепким взглядом. Макак впитывает каждую морщину, каждый неровный уголок светлого лика, упивается чужой ошеломлённостью, как в настоящих попытках утолить жажду. Когда Макак начинает смеяться, казалось, его истошный смех подхватывает шум леса и плескающиеся живые тени, усиливая его возглас. Глаза пурпурных оттенков ещё никогда так сильно не напоминали закат, где солнце, сгинувшее во тьме горизонта, больше не посмеет подняться. Нечто невозвратное, во мгле которого утонут последние крупицы чего-то светлого. Всполохи теней, скапливающиеся за чужой спиной, готовы накрыть собой горизонт. Скрыть собой Короля Обезьян, впустить в зубастую пасть, промолоть и выплюнуть. Некогда, самая его дорогая и любимая свита, стала неотличима от самых обычных демонов, встречаемых Мудрецу на пути к западу. От тех, кто за душой не имел ничего складного. От тех, кто приносил с собой ничего, кроме мрака тех безумств, бушующих в их черепушках. Макак смеётся, и диву даёшься, как уголки его губ не рвутся от ненормальной улыбки. Вид израненного Танского монаха так и не покинул разум, яркой картинкой всплывая в памяти. Лишь чудо причина тому, почему пришедший удар угольно-чёрного посоха, тот же час не отнял у человеческого создания жизнь. Сунь Укун смотрит на демона перед собой и не видит в нём свою хмурую Луну. Посох с золотыми кольцами выходит из ушной раковины, нехотя и тяжело оседает в руках. Стиснув пасть до пульсирующих прожилок и нахмурив брови так, что поднять ресницы на стоящего впереди противника будет сложно, Король Обезьян готовится нанести свой первый удар.       Взгляд затухает, и отчего-то кажется, что всё это лживо. Не Макак мёртвым пластом лежит на земле без движений, не лес, нет, декорации окружают двух некогда друзей. Ведь Макак так любит шоу. Пышные, красочные, чтоб глаз не оторвать. А Укун не в силах смотреть. Не может поднять свой чёртов взгляд выше, ведь собирающаяся лужа под телом и терпкий запах крови как дурман накладывается на разум, заставляя нервно шататься и издавать невнятные, едва контролируемые звуки. Король Обезьян стоит в шаге от того, чтобы не завыть раненым животным. Будь это шоу, Укун несдержанно сорвал бы занавес, снёс все декорации, лишь бы это закончилось. Единственный зрячий глаз впился копьём в Короля. Хромая и откашливая сгустки крови, Макак отрывает себя от земли на одно мгновение, прежде чем вновь камнем рухнуть на колени. — Ты — ничто! — выплёвывает он со всем скопившимся на языке ядом. И пока тени жрут его ненасытными зверями, он больше не в силах держать свой взгляд на столь ненавистном ему друге. Голова сокрушённо падает на грудь. — Для меня…

***

      Под подошвой обуви хрустят не то сухие ветки, не то укрытые слоем грязи кости. Укун помнит, как его шерсть ласкало небесное пламя, и этот заполонивший всю гору запах он не спутает ни с чем. Так смердит сожженная плоть и дотлевшая шерсть. Так пахнет смерть. От листвы, украшающей кроны деревьев, осталась лишь опавшая наземь труха. От самого леса лишь жалкое напоминание, в виде тонких, невзрачных стволов. На такие взглянешь и сразу поймёшь — достаточно лишь дунуть в их сторону, чтобы те опали пеплом. Некогда в райском уголке цвели и благоухали самые разные растения. Сколько чудес скрывал дом Укуна! Сейчас же гора Плодов и Цветов была чуть ли не пустошью, так сильно напоминавшая волчью шерсть. Никакие краски не трогали эти земли. Солнце капризно скрылось за печальными тучами, и Укун впервые не имел ничего против. Вся жизнь юной каменной обезьяны была сшита и соткана из этой Горы. Первые знакомства и друзья. Пиры и празднования, которые имели начало именно в этих местах. Первое звание, которое он дал себе сам, что возносило его подобно царям, но что спустя столетия уже давно пропиталось фальшью. Вряд ли королям дозволено покидать свой народ, и уж тем более на такой непростительно долгий срок. Звание как было фиктивным, так им и осталось. Сунь Укун не оказался достоин короны. Единственное, что по прихоти Небес удосужилось сжимать его голову, был пыточный обруч. И сейчас, смотря на родной дом, что был окутан туманом праха, это казалось вполне справедливым. Домик, скрытый Водным Занавесом, хранил в себе секреты двух обезьян и тёплые воспоминания. Заходить внутрь не хотелось. Стоя у полуоткрытой двери, Укун решался. Единственное, что тянуло его дальше во время путешествия, это мысль, что дома есть тот, кто ждёт его возвращения. Теперь это не так. Заросшие травой металлические петли и мёртвая тишина тому подтверждение. С закрытыми глазами он толкнул дверь, та со стонущим скрипом открылась. Дом встречает своего хозяина глубоким мраком. Где-то в желудке будто бы образовался камень, тянущий вниз. Как много громких слов было произнесено о бесстрашии и слепом нахальстве Сунь Укуна, что верными спутниками находились неотделимо от Короля. Зайти в дом казалось непосильным испытанием, где он позорно проигрывал. Спустя минуту-другую, он так и не решился ступить внутрь. Вино не могло принести Укуну то забвение что и раньше, развлечения и громкий гогот над пустяками обыденной жизни — тоже. Как же легко ему было найти забаву в лёгких пустяках. Как легко ему удавалось заставить смеяться других, на потеху остальным выставляя себя дураком. Смеяться больше не хотелось. Но большего дурака, чем Сунь Укун, на горе и не сыскать. Вместо обруча голову сжимала бессонница. Если сон ласкал разум, то только короткими обрывками и только кошмарами. Гора Плодов и Цветов — это благоухающий живностью и ароматами мир, красивое и такое солнечное. Сейчас это место — затухший фонарь. Под стать настроению хозяина этих мест, солнце выходило каждый раз нехотя, и всегда в сопровождении туч. Тени на стенах становились длиннее, мрак более глубоким. Раньше бы это вызвало лёгкую усмешку и промелькнувшую мысль: «Опять Макак шалит», но сейчас же — только горестный вздох. Обезьянки с горы больше не сверкали озорными глазками. В их движениях чувствовалась усталость. От былой прыти, казалось, не осталось и следа. Светлая шерсть насквозь пропиталась копотью, у других же виднелись красные разводы. У Короля Обезьян не было как таковых слуг или поданных, но свой народец, что заметно порядел, он любил. И от их понурого вида каменное сердце болезненно стонало. Укун не мог взглянуть на них без пелены горькой вины, упавшей ему на плечи. Эта непосильная тяжесть тянула неуклонно вниз, с угрозой переломать позвонки или же сразу отправить в Подземный мир. Как бы сильно Укун не бахвалился, имя его до сих пор звонко звучит средь всех землей. Завидев его, живущие на горе духи и демоны вставали по струнке, пусть и не от восхищения и трепета, зато от настоящего страха. Посох с золотыми кольцами вызывал у местных жителей бегущую по всему телу настороженность. Наслышавшись о нраве Короля, никто не хотел рисковать головой непрошенным словом. Но вот глаза Мудреца, пылающие небесным огнём, готовые в своём презрении утопить любого, вызывал у них, как у одного, неподдельный всеобъемлющий ужас. Такой первобытный и сладко пахнущий, что Укун не мог им утолиться, впервые найдя то, что могло его потешить. Встреча с местными жителями не принесла ничего путного. У них за спинами ни совести, ни гордости, достойные лишь дрожать под взором красных глаз и заглатывать поглубже свои языки. Лишь у одного лесного духа, живущего у побережья, нашлись столь нужные семена. От мысли, что вскоре придётся стучаться к подводным тварям, с требованием о ливне, сводила челюсть. У тех не найдётся ничего для посевов, а рыбьи морды только и будут как корчиться в нескрываемом презрении к пришедшему Мудрецу. Но то лишь волнения завтрашнего дня. Сейчас же Укун с особым волнением перебирает почву, выкапывая ямки для семян. Слышится незамысловатое потявкивание. Подняв взгляд, Укун видит одну из обезьянок. Раньше у его народца шерсть была столь нежного оттенка, как густые сливки. Смотря на колтуны и испачканную в саже шкурку его маленького друга, что на пустоши выглядел маленькой одинокой песчинкой, Король мысленно корит себя. Пока в рудниках сложно искупаться, едва ли там чище, чем в грязной луже. Обезьянка выглядит взволнованно, слишком оживлённо для того, кто находился последние годы в непрекращающемся стрессе и незнании о безопасности завтрашнего дня. Та, прощебетав напоследок что-то ещё, тут же ринулась к склону, спускаясь по крутой горке вниз. Едва сморгнув удивление, Укун тут же ринулся за ней. У подножия горы Укун находит до боли знакомое дерево. Не пытаясь ступать тихо или хоть как-то скрыть своё присутствие, он неверяще подходит ближе, не имея сил отвернуться. На одной из веток восседала тёмная обезьяна, ростом ничуть не ниже Укуна. Призрак, укутанный лоскутами ночи, вышедшего из потёмок леса. Знакомое чувство смешалось с болезненным спазмом в груди, как если каменное сердце только что хрустнуло. Или же к уже старым трещинам нагло прикоснулись. — Макак? — выдыхает Укун, не в силах отвести взгляд или моргнуть, в страхе, что возможный морок исчезнет, подобно теням от лучей солнца. — Укун, — в ответ выплёвывает Макак, с искажённым в презрении лицом. Как ни старайся, Король Обезьян больше не мог найти своего друга в новом образе, как сильно не пытался вглядеться. На него смотрела обезьяна с шерстью цвета сажи и глазами цвета осеннего жёлудя. Макака больше не сопровождал запах магнолий и терпкого дымка. Теперь от него исходил смрад кострища и стужи зимы. Но он всё равно здесь. Явился, возможно, и не для того, чтобы увидеть своего бывшего короля, но всё равно пришел к нему домой. И отчего-то, от одной этой простой и незамысловатой мысли, в груди теплеет. Нет, не от зажженного огонька. Едва ли это напоминало хотя бы искру. Но надежда всегда ослепляла, насколько бы слабой она не была. — Ты больше не злишься? Как сильно бы Укун не хотел звучать мягко, не вышло даже со спокойной интонацией. В голосе таились шипастые лианы, готовые в любую секунду оплести обвинениями шею Макака. Их общий дом, оставленный на попечение его свиты, оказался разгромлен. Вместо того, чтобы заниматься этим местом, он умчался к Укуну, едва не убив Танского монаха. И от этого что-то тёмное клокотало внутри, не находя высвобождение. Лицо Макака вытянулось от услышанного абсурда. Клацнув зубами, послышалось тихое змеиное шипение: — За то, то ты оставил гнить меня в своей тени, я никогда тебя не прощу. От этих слов, бьющих хлёстко, как пощёчина, взгляд Укуна тут же помрачнел. — А ты думаешь, что ты оттуда вылез? Укун с особым садизмом подметил, как чужие губы изогнулись в кривую дугу. Не хватало одного легкого толчка, чтобы Макак разразился дикими выпадами и злыми криками. Но тот лишь, сглотнув слова, плескающиеся на кончике языка подобно желчи, болезненно поморщился. Как если бы не эти слова он ожидал услышать. В Шестиухом Макаке больше не читался образ некогда родного сердцу друга. В нём читались моря и океаны не произнесенных слов, обвинения и злые выпады. В глазах тёмной обезьяны всегда плескались закатные лучи, а иногда и звёзды ночного неба. Сейчас в них горит обида. Не произнеся ни слова, Макак исчез в тенях. Спровадив его холодным взглядом, Укун мысленно разрешил себе одну ночь для оплакивания некогда столь родного сердцу существа, от которого остался лишь образ. Работы слишком много, чтобы позволить себе лишние мысли.