Железная голова, медузьи мозги

      9 июля, 1688 год.       Белокаменный кремль, Москва       Петр Романов.       Он, то есть Карл, завсегда докучлив. Весьма сильно, посмею заявить. И, увы, мне выпала удача убедиться в сем на собственном горьком опыте, инда я определенно знаю, о чем говорю: егда госпожа Ульрика Элеонора Датская гостит у нашей семьи, ее маленький выродок остается на попечении у меня и Ваньки, ибо гувернантки во дворце вдруг резко становятся редки яко девственницы в борделе, коль речь заходит о том, кто будет играть в войнушку с сим чертенком. Софьюшка-то, бестия эдакая, будучи умнее и находчивей нас всех вместе взятых, умело увиливает от сей ноши. Еще, может, се оттого, что она – царица, так что именно нам двоим выпадает честь быть няньками для наследного принца Швеции, коему, к слову, еще нету и семи лет от роду...       Навязчивость, излишнее любопытство, а также упрямство, каким-то сказочным образом уживающиеся с нежностью и любвеобильностью, – отнюдь не единственные раздражающие черты Карла: и в его пшеничных волосах живет не только вошь, но и басурманский дух – русского в нем ажно без акцента да в нашем офицерском мундире не признать. Но все-таки, ежели быть откровенным, я несколько привязан к оному ребенку, ибо вижу я в нем то самое «отражение Европы»: все эти пылкость, страсть да амбициозность, с пеленок привитые каждому из тех же Пфальц-Цвайбрюккенов, действительно свойственны истинным варягам. К тому же, те же шведы идут по жизни бок о бок с честью, а се именно то, чего нам, русским, увы, не хватает.       — Ну-с, чем теперь изволишь заняться, Карл? – риторически спрашиваю я одним вечером, от скуки переминаясь на тахте, егда шведский королевич отбрасывает в сторону очередную деревянную лошадку. По итогу, мальчишка лишь бросает на меня недоумевающий взгляд. Оно и понятно: я произнес се едва слышно и на русском. Тогда, вздохнувши и помолившись Господу, дабы он дал мне скорейшее отречение от оных обязанностей, я повторяю отчетливей: — Что изволим делать?       — Карты! Карты! Петер, я хочу поиграть в карты! — ну разумеется... Ведь все дети как дети, а наш «сломался»: вместо игрушек подавайте Его Высочеству главную карту военных тактик нашей армии в стратеговском кабинете!       Однажды, егда мы с Ванькой и Карлом гуляли по дворцу, последний заприметил дверь в кабинет с тактиками и, понятное дело, без спроса пошел туда. А, завидевши все те шахматные фигурки, чертежи да кипы бумаг, он так сим местом увлекся, что без криков вывести оттуда его не удалось… В общем, досудачились с боярами на том, что Карл под нашим присмотром изволит проводить свой досуг и там. Солдаты ажно теперь шутят: дескать, шведский император специально подсылает своего отпрыска стратегии наши воровать.       — Бог с тобой, чертенок. Будут тебе карты… — со вздохом проговариваю я.       — Ура-ура! Спасибо, Петер! — я, честно говоря, уже свыкся с мыслью, что он кличет меня «Петер», а не «Петр», кое, собственно, и является моим именем. Мы привыкли думать, что се от тяжести произношения русских имен для нашего шведского товарища.       Ваня, чрез несколько мгновений отвлекшись от книги, отрицательно покачивает головой и шепчет:       — Братец, ты ума сошел пади, не?       — Да ладно тебе! Все будет в лучшем виде.       — С нас, конечно, три шкуры спустят, ежели он там чего наворочает опять… Ах, а где ж Софья?       — На миссии «государственной важности» или… по мужикам ходит небось! — мы продолжаем хихикать, а потом ажно валимся на диван от смеха, представляя толстуху-сестру в различных позах на еще более тучных боярах разной масти. Вот, на чем наша политика держится!       — Да ладно тебе: на плечах Софы и без того незавидное бремя лежит. Царствие – дело сложное, тем паче для такой неопытной девицы.       — «Неопытной девицы»? Софья Алексеевна, ты говоришь, неопытная? Честно признаться, несмотря на некую неприязнь к ней из-за ее… амбиций, я искренне уважаю ее и ажно могу сказать, что ни разу не видывал на своем веку человека умнее и находчивей, чем она. Дай Бог нам с тобой, Ванюш, в будущем такими же правителями стать!       — Ты все же прав, но, знаешь… вина на мне нынче превеликая лежит. Стыдно мне, что я столь слаб и немощен, что на каждом заседании в Боярской думе меня то в жар бросает, то в холод, то и вовсе в сон клонит временами, а бедная сестрица вынуждена за меня пред боярами краснеть…       — Не кручинься, Ванек, думаю, ей самой в радость нынче всей оной братией ворожить, аль не так?       — М-м, возможно, но скажи-ка мне, Петруш, лучше вот что: где шведский королевич-то? — в замешательстве почесавши репу, Ванька оглядывает зал: мы – единственные живые души здесь. На громадном ковре, полученном в подарок от османского султана, где еще с минуту назад бездельничал юный картежник, лишь валяются мои старинные деревянные игрушки: лошадки, рыцари, ажно замки. Не скажу, что раньше я часто ими много играл – скорее, те шедевры гончарного и столярного искусства обычно гнили в кладовке, пока я дрался на палках с соседскими мальчишками, швырялся камнями в холопов да разнюхивал разницу в сортах коровьего навоза, но во время последнего визита шведов нас с Ванькой посетила поистине блистательная идея: найти эти игрушки вновь, только уже отдать их Карлу. По итогу, он все-таки не шибко ими увлекся…       — Ах ты ж дьявол! Пропал! Ей-богу, пропал! — с тревогой вскрикиваю я, попутно оглядываясь, дабы не уличить самого себя в бедах с головой, пока Карл беспечно сидит за одной из ширм, потешаясь над нами. Но нет, малявка действительно яко сквозь землю провалился. Только лишь его аксамитовый сюртучок цвета Черного моря с золоченной строчкой и вышивкой лилий остался висеть там же, куда я его и повесил: на спинке изящного диванчика из сосны.       — Ух, и что теперь делать-то?       — Ну ты Ванька! Ну даешь! Де в первый раз происходит, что ли? Подумай-ка получше, куда просился этот бездарь? Во-о-от именно: в картографную. А ну живо туда!       Попутно неуклюже откланиваясь дворянам, мы чуть ли не бегом огибаем башню, в три прыжка оставляем позади лестницу и, оттолкнувши Софьиного любовника Голицына, врываемся в залу. Увидевши представшую передо мной картину, я вздыхаю с облегчением: подле стола стоит один из дворцовых священников, иногда приглядывающий за нами по поручению матушки, то есть тульский игумен Иннокентий Ярославович – предмет насмешек со стороны меня и Ваньки: упитанный, с кривым подбородком и проплешинами по всей полулысой башке, наряженный, естественно, в свой излюбленный червонный балахон, причем у него на руках наш потеряшка заинтересованно разглядывает карту и на ломаном русском с примесью шведского рассказывает, где стоят стрельцы, и куда будет двигаться армия в ходе следующего похода на Крым. Ясное дело, толстяк ничего не смыслит в стратегиях, посему лишь делает вид, что глубоко проникся всеми оными хитроумными замыслами, дабы не расстраивать ребенка.       Ваня стучит каблучками по паркету, устрашающе приближаясь к Карлу и сердито витийствуя прямо на ходу:       — Карл! Ну почто ж ты опять сбежал? Не помнишь, что ль, о чем мы тебя просим всяк раз? Тебе до́лжно оставаться с нами, а то твоя маман с нас три шкуры спустит, да и от Софы Алексеевны влетит, ежели что приключится!       — С вами та-а-а-ак скучно было. Вы говорить о глупых вещах. Сэ хар… — застенчиво объясняется Карл, высвободившись из объятий священника. — Я всего-то хотеть карты…       — Хотеть карты, значит. Все с тобой ясно, блудница!       — Вы же, упаси, Боже, не станете ругать сие прелестное дитя? — взволнованно спрашивает Иннокентий, бегая глазами туда-сюда по комнате: на портреты – на меня, на карты – на Ваньку, и так вновь и вновь.       — Да какой уж там, — фыркает Иван. Вот он-то точно, ежели б попа тут не было, проучил бы несносного мальчишку как полагается!       Странное дело, конечно, творится: служащие при дворе без ума от наследника шведского престола, бояре чуть ли не стелются перед ним; а, коли речь идет о дележе, ему на правах гостя, а также «милейшего создания» во дворце достается лучший кусок, и ажно вход в картографную так точно отворил ему батюшка – сам-то ростом не вышел еще: до ручки дверной не достает!       — Вы ребенка не покормили, не развлекли – вот он и убежал восвояси, — принимается оправдывать Карла Иннокентий, от чего лицо Ваньки становится алым, брови съезжают к носу, а губы начинают непроизвольно дрожать.       — Почто все вокруг считают, что наше воспитание отвратительно?! — вновь вспыхивает Ваня. — Коль мы, по-вашему, дурные наставники, сами разбирайтесь с оным чертенком! У него есть своя семья в конце-то концов. Причем, извольте заметить, не здесь.       — Т-с-с, уймитесь! Ну что ж вы так орете-то?.. — священник встревоженно оглядывается по сторонам, думая, вероятно, что нас кто-то подслушивает. — Вы, вот, Ванюша, вроде мальчик сообразительный, так посудите сами: ек оная идея покажет всем, что народы наши нынче хоть как-то едины… Оное для вашего же блага будет. Да и Карл, как будущий король, коль начнет нам доверять, может, союзничать изволит… ну хоть вы, Святейший, оправдаете меня, а? — поп оборачивается ко мне.       — М-мм… да. На самом деле, я согласен с Иннокентием Ярославовичем. Покамест шанс имеется, должно нам со шведами дружить. А сейчас, верно, как раз лучшее время для того, — я демонстративно киваю на Карла, беспечно играющего фигурками на столе. Кажется, на нас он вообще не обращает ни крупицы своего драгоценного внимания.       — Господа, позволите? — постучавши по стене, из-за распахнутой двери показывается Василий Васильевич Голицын – наш ценнейший служилый человек, имеющий для Софьи несколько… более особенное значение, о коем ажно весь двор уже в курсе. Проще говоря, он ее любовник или, как принято говорить в Европе, «фаворит». А, завидевши нашу весьма странную компанию, боярин учтиво кланяется и прячет шапку в карман алой шелковой мантии, увешанной снизу доверху драгоценными каменьями.       Наконец, я решаюсь кивнуть и жестом пригласить Голицына зайти.       — Чего вам угодно нынче, Василий Васильевич? — молвлю я. — Почем пришли?       — Кхм, вообще-то, Ваше Высочество, я всего-то искал Софью. Думал, она здесь, с вами. Но, увы и ах, видимо, царевна не посвящала вас в свои планы…       «Проницателен да учтив, яко завсегда. Не потерять бы нам с Ванькой с приходом к власти его расположение. Он – важная персона, ек знать, в какой час пригодится неоценимая помощь сего господина…»       — Извините, Василий Васильевич, но нам «не положено пока еще лезть в дела царские», — я усмешливо отчеканиваю каждое из слов, сказанных однажды нам Софьей.       — Оу, и юный Карл тоже здесь! Какая чудная компания! — трепетно возглашает боярин, завидевши весьма стеснительного шведского королевича, спрятавшегося за спиной у попа, егда еще Софьин фаворит только-только снизошел до беседы с нами.       — Гу квэлл, эрш экселленс, — по привычке отзывается Карл на шведском и ажно отвлекается от своих делишек государственной важности, творящихся, по его мнению, в самом углу одной из громадных политических карт западной части России, дабы поприветствовать Голицына согласно этикету.       — Запомни, Карл, покамест ты гостишь у нас, тебе следует общаться по-русски.       — Се непросто…       — Знаю, но ты попробуй. Давай как я: доб-рый ве-чер, Ва-ше Пре-вос-ходи-тель-ство, — по слогам повторяет боярин, разжевывая каждый звук, чтоб мелкий чертенок уж точно все понял. — Но поскольку ты друг Их Высочества и наш почетный гость, можешь смело звать меня Василием Васильевичем. Ну же, изволь!       — М-мм. Василий… Васильевич?       — Бьен сюр!       — И дор-рый вечер, Васе Превось… Превосьхоительство! — увидевши, как все присутствующие заливаются смехом, Карл обиженно надувает губы и возвращается к вынашиванию планов по захвату Парижа нашими стрельцами. Ах, коль мог он перенести их все на карту тактик своего отца, Швеция уже давным-давно была бы столь великой, что нам ажно боязно думать стало о взятии Прибалтики! Но нет, мальчишка еще не слишком сознателен, ибо ему тяжело принять одни лишь различия между нашими воинами в зелено-алых мундирах да шведскими – в желто-синих. И слава Богу!..       — Кхе-кхе. Что ж, тогда извольте пожелать вам приятного дня и откланяться, — Голицын прощается со всеми, выдает еще одну тщетную попытку помириться с Карлом, чью честь он задел, видимо, неслабо своими уроками русского, и, отчаявшись в осознании бессмысленности ведения всякого диалога с оным упертым созданием, вскоре уходит.       

* * *

      Пару часов спустя.       Заседая от скуки на мягеньких кушеточках из османского шелка в одной из бессчетных кремлевских зал, мы с Карлом не выдумываем ничего более занимательного, окромя беспечного листания посольских атласов с изображениями березовых рощ, быстроходных речушек, скалистых гор да гладких, яко зеркало, озерец, ибо Ванька, с коим обычно и учиняются у нас главные потехи, отбыл принять лекарства, дабы сырой кашель унять, кой тревожит его уже, верно, более трех недель, несмотря на стабильную погодную ситуацию без гроз да летних буранов, что, кстати, весьма нетипично для оной местности.       — Смотри, Петер! Вот тута наша Модер Свея – величавая и вечная!       — Она самая… — я тяжело зеваю, с мольбою поглядывая за окно, где уже потихоньку заливается горящий закатный отсвет, своими пленительными лучами ослепляя не только лишь нас, но и всех прочих жителей Москвы. — А не кажется тебе ли, братец, что уже пора спать?       — Никак нет! Еще же так рано, Петер…       Скрипнувши и напугавши тем самым Карла до чертиков, медленно распахивается резная дубовая дверь, а за ней показывается сладкое личико Софьи Алексеевны. Завидевши нас, девица проницательно сощуривается и входит в светлицу, поглаживая свою русую косу, сияющую в лучиках солнца яко атласная лента.       — Чего угодно, сестрица? — любезно спрашиваю я, заинтересованно накручивая кудряшки Карла себе на палец.       — Поговорить с вами пришла, соколики.       — «Соколики»? — с недоумением переспрашиваю я.       — А как мне вас еще называть изволите? Котятки? Щеночки? Не то время наступило уж, да и выросли вы совсем, посему соколики – самый, что ни на есть подходящий вариант.       — Присядь, сестрица, а то, как неродная встала в дверях, ну ей-богу!        Софа усмехается, смахивает с плеча Карловского сюртучка невидимую пылинку и занимает место на тахте. Надолго не затягивая всякие заигрывания с нами, царевна неспешно говорит нам хитреньким таким голоском:       — Дело к вам есть… — прервавшись, Софья резко отдергивает саму себя и оборачивается к Карлу: — Ты меня хорошо понимаешь, солнце? Аль мне на вашем речи вести надобно?       — Кларт-кларт. Мне все хорошо понятно, Софа Алексевна, продолжать скорей.       — Тогда вот что, братцы: завтра землицу нашу и вашу изволит посетить некий зодчий, коего свейский канцлер Оксеншерна весьма лихо нахваливал. Тот, дескать, нашим узорочьем вдохновился, посему желает по нашим краям покататься, все посмотреть, а потом нечто подобное в Швеции построить: это дело нынче у них хорошо идет, учитывая… обстоятельства. А бояре сразу смекнули, что сие нам нужно, посему пригласили и зодчего оного, и самого канцлера в Москву.       — Звучит славно. А с нас-то двоих что требуется?       — Вам надобно гостей по полудню встретить на Смоленском тракте да сопроводить до кремля, но перед сим взять на дело Шафирова-старшего из Посольского приказа, что от скуки иногда на шведском глаголит, – переводчиком он будет вам добротным, ну а Карл… — услыхавши собственное имя, шведский королевич оживляется и еще настырней вслушивается в речи на чужом языке. — … ох, еще бы! Вот ты подумай, Петруш, каким изначально будет отношенье свейского градостроителя к нам, ежели его в России самолично встретит собственный суверен? Оный мальчишка пригоден для возвышения нашего престижа!       «Она чертовски рассудительна и дальновидна. К тому же, Карл-то наверняка не против оказать нам оную услугу за гостеприимство и трепетное отношение к ему и его соотечественникам…»       — Все так, сестрица. Твой ум ясен, а слова остры, яко Божье писание, посему им точно сомнения нет.       — Значит, на сем и договорились, — Софья кивает сама себе, взглянувши в оконце и завидевши за ним алеющее марево закатного неба, перерезанное пунцовыми косыми линиями перистых облаков.       Проведя еще несколько мгновений на тахте, сестрица вдыхает теплый аромат городских костров, вскакивает и подставляет мне свое розовое запястье. Ни слова не проронивши, я покорно целую ее ручонку, и мы сталкиваемся фамильными перстами в знак верности. В ответ царевна лишь улыбается и, мило попрощавшись с Карлом, отбывает в свою светлицу.       — Софа Алексевна такая добрая… — мечтательно проговаривает Карл, проводивши царевну взглядом.       — … егда спит зубами к стенке, — с усмешкой продолжаю за него я и вскоре говорю: — Пойдем-ка я сопровожу тебя к своим в гостевые комнаты, а то почивать пора уже, м-м?       — Ну Петер… можно я в оный раз все-тки посплю с тобой? Пожалуйста-пожалуйста!       «Да что ж ты будешь делать, негодник! Ну и как тебе нынче отказать?..»       — Ох, ладно. Пес с тобой, пошли!       

* * *

      Прежде чем уйти в мою светлицу, мы решаем навестить Ваньку с Натальей Кирилловной, кои решили после оздоровительных процедур нагрянуть на террасу, дабы Ванюша, верно, отдохнул и настроился на скорый отход в постель.       — Милая матушка… — едва выйдя на террасу, я подсаживаюсь к сударыне Наталье и целую ее иссушенное запястье, обрамленное вереницей тонюсеньких вен.       — Петруша! Как я рада тебя видеть, ты ажно не представляешь! Совсем мать родную позабыл: только и видимся с тобою за ужином, и то, коль Бог возрадуется да даст шанс, а так ты не то в Преображенском, не то в Слободе, не то в канцелярии делами всяческими увлечен… Кабы не свихнулся с такой-то нагрузкой!       — Не кручиньтесь, матушка. Я же здесь теперь.       — А коль свеи бы не приехали погостить, так и кто знает, свиделись бы вообще до Иванова дня…       — Ванька уже спит, что ли? — спрашиваю я, заметивши, что кресло-качалка, где завсегда во время вечерних чтений библии можно встретить Ванюшу, и вправду пустует, а его любимые подушки испарились.       — Не совсем: у него вновь жар был, я его в саду уложила. Как побеседуем с вами, так и за ним схожу, а то и вовсе уснет там да не пробудишь его!       — Боязно за братца мне. И Софья себе места не находит – целыми днями рассеянная ходит, ибо не спит да за Ванькой приглядывает, ведь только с ней у него сон глубок. Все оные богомолки ничем не помогают, а лишь пуще его нервируют, хотя, казалось бы, двадцать второй год детине, полегче стало бы уже… но все ведь хуже. А вы, матушка, что же делаете здесь?       — А я-то? Ах, милая Софа попросила о маленькой услуге, покуда дела в Боярской думе да со свейским торжеством не переведутся… Ну что ж мы все с тобой о плохом, а ну-ка подведи сюда Карла, почитаем с вами немного!       — Ну полно вам, мамаша!       — Никак не полно, мальчик мой! А то шестнадцать годков тебе, а ты-то сам по пять ошибок в словах делаешь!       — Значит-са, не выучили должным образом, — я пожимаю плечами, тем самым намекая, что ничего уже на моем веку и не поможет.       — Что ж за фокусы такие пошли, а?! Тьфу, дурак ты, Петруш! Царем тебе скоро быть, ежели Ванюшку нашего не вылечим, а ты – экая несуразица – пишешь, как холоп, читаешь по слогам да арифметики не знаешь. Ажно, вон, свейский королевич скоро лучше тебя по-русски читать начнет! Стыд и срам нынче, сынок… Тем паче, сестра у тебя какова: мудра, учтива, греческой азбукой, шведским да англицким владеет – а девка все же! Ну вот как нынче дальше жить-то будешь неграмотным?       — Эх, мамаша, ну так давайте сюда свои книжки!..       Мы с Карлом и матерью усаживаемся на качели да принимаемся поочередно зачитывать строки из царской библии, от коей, честно говоря, у меня уже где-то внутри развивается изжога.       — А знать, что, Наталя Кирилловна? — вдруг подает голос Карл, резко оборвавшись посреди части, повествующей о том, как злосчастный Иуда предал наивного Иисуса за жалкие тридцать серебряников.       — И что же, солнышко?       — У нас в Тре Крунур та-а-а-акая интересная книжечка есть! — едва начавши свои россказни, Карл начинает аж сиять от счастья. — О коте… в сапогах! Она… многим интересней, чем оная, где я едва ли что-то понимать.       — Ну и богохульство, Бог с тобою! Се где ж такое выдумано?       — Во Франции, представьте себе, Наталя Кирилловна!       «Эх, хотел бы и я воочию узреть настоящую Францию… да чего уж там: не только одну лишь державу короля-солнце, но и всю Европу! Что ни день, то мне выпадает удача узнать от Карла и прочих свеев, нынче наводнивших кремль яко бурые тараканы в погоне за березовым соком, нечто дивное, доселе мною неслыханное, отчего все мое семейство в один голос начинает креститься, браниться и витийствовать, дескать, где ж такое видано!»       — Тьфу ты, навыдумывает тоже! — матушка поспешно вскакивает с качелей и, убравши книжонку за спину, качает головой и бормочет, покусывая губу: — Кхм, сдается мне, вам с Карлом уже пора спать…       — Верно, мамаша. Ежели Ванька до заката еще проснется, так и передай ему, чтоб ко мне поднялся.       — Ах, как ты можешь, Петр Алексеевич! Он ведь так слаб…       «Что-то не припомню, дабы маман меня хоть раз по имени-отчеству кликала, егда добра была. Нечто вмиг разозлило ее до того, что она ажно как-то совсем не по-родительски ко мне обратиться вздумала... Лучше, верно, оставить ее, а то совсем сейчас разбушуется, а далече себя винить станет, как только остынет. Да и малявке, честно говоря, стоило быть потактичней, учитывая, как матушка к Европе относится! Ах, «потактичней»?! Что ж я несу, он же еще ребенок…»       В ответ я лишь киваю, хватаю Карла за ручонку и увожу в свои покои, не желая более беспокоить мать в тот миг, егда ей самой тяжко приходится в уходе за Ванькой.       Моя светлица – самое теплое и родное для меня место в Измайловском замке да, наверное, единственное, где приятно находится, ибо все прочее в тереме и прочих дворцовых пристройках напоминает лишь об одном: о роковом стрелецком бунте осьмдесят второго, что разразился прямо на тутошнем Красном крыльце, где мы с Карлом и Ваней буквально вчера кормили кошек… Шесть лет назад мой несчастный учитель Артамон Сергеевич пал жертвой кровожадных стрельцов, у коих нет ни совести, ни сердца.       После тех событий Софа настояла на нашем переезде в Преображенское, и, на самом деле, я воистину благодарен ей за оное, ибо кто знает, как скоро бы я свихнулся, обитая в оный удушающих белых стенах, умытых в крови невинных людей. Бояре-то тихонько говорят, что болезнь Ванюшки столь крепка именно оттого, что тот из кремля не выезжает да нечисть всяческую видит постоянно.       И правы они. Москва – гиблое место, нечего тут делать. Надеюсь, егда мы престол займем, Ваня согласится, что нужда нам будет в новой обители, а то столько бед пережила оная земля – не перечесть: и бессчетные пожарища, и Тохтамышеву рать, и литовские войны, и темные времена Смуты, и крестьянские бунты. Я чертовски сомневаюсь, что в сем за́мке здоровые дети хоть у кого-нибудь однажды уродятся, да и вообще хоть чья-то судьба счастливой обернется…       Я, начищая до блеска зубы, то и дело поглядываю на свой усталый вид, отягощенный насыщенным деньком, сквозь поверхность ржавого зерцала с узорами роз, полученного в подарок от ненаглядного Лефорта да его матерых кузнецов, кои починили раму сего дивного предмета, некогда принадлежавшего шотландскому лорду, но чудным образом перешедшего к Францу Яковлевичу.       Ничего нового в своем излюбленном зерцале не найдя, я по-быстрому оканчиваю водные процедуры и, запахнувши ставни, принимаюсь расчесывать витиеватые локоны Карла, продолжая при оном бормотать под нос всякие проклятия, егда гребешок застревает в его волосах аль пытается выпасть у меня из рук.       — Что с Наталей Кирилловной? Почто она так грустна? — вдруг спрашивает Карл, столкнувшись очами с моим отражением в зерцале. Завидевши мой удрученный вид, он вздрагивает и спешит отвести взгляд, переведя его в сторону тоненькой полосочки света, виднеющегося из-за приоткрытой ставни.       — Если б я знал, все было бы куда проще.       — Allt är mitt fel… — шепотом проговаривает шведский королевич, растерянно опустивши очи в пол.       — Эй, ты чего там себе под нос бормочешь?       — М-м… ингет, Петер…       — Ты последний человек, кто виновен в мамкином несчастье, можешь мне поверить.       — Я дрянь сказать, вот матушка Наталя и разозлиться… прости-прости, я ужасненько виноват! Мне всего-то понравилась та книжка… можешь побить меня, можешь выгнать, делай, что хочешь!       «Удивительно, как хорош его русский, егда речь идет о попытке оправдаться, но винить себя мальчишке и вправду незачем, он здесь не при деле. Надо бы ему настроение поднять, а то как-то совсем плохо вышло…»       — Хм, а хочешь завтра до приезда вашего Оксеншерны посетить кой-какое местечко со мною? — внезапно предлагаю я, особо не задумываясь.       — Какое еще местечко?       — Жилище европейцев под Москвой – Немецкую Слободу на речушке Кукуй. Там людей презабавных великое множество, можешь мне поверить: солдаты, повара, инженеры, аптекари, художники, ажно актеры иноземных театров! Думаю, тебе точно должно в Слободе понравиться, да и чувствовать там будешь себя всяким лучше, чем у нас в кремле, где ты яко белая ворона ходишь, а все здешние на тебя пальцем показывают.       — Знаешь, Петер… ежели там европейцы всякого рода обитать, навряд ли они рады видеть меня будут. Ополчились ведь супротив Свеи нашей, так и боязно мне теперь к ним ездить… по мне сразу видно, что я швед, ажно если не все о моем происхождении наслышаны.       — Верно говоришь, братец. Дай-ка секунду подумать… О! Помнишь мелкого братишку Сашкиного, Мишку Меншикова? — Карл, пораздумавши, кивает. — Чудесно! Но пока что тебя в прочие детали плана посвящать не смею, дабы не сглазить, только вот что запомни: утром, егда солнце взойдет, а наши празднество готовить станут, пустимся мы с тобою в путь-дорогу, только Наталье Кирилловне, Софе, Голицыну, матушке аль кому из своих ни слова о сем, понял? Т-с-с!       Карл уверенно кивает и на кой-то черт кладет ладонь мне на лицо, судя по всему, в знак согласия. Тогда я мягко перекладываю ее себе на плечо и продолжаю:       — Значит-са, ни слова не сказавши, утром выходим к заднему крылечку, добро?       — Я не подведу!