Железная голова, медузьи мозги

      10 июля, 1688 год.       Белокаменный кремль, Москва.       Петр Романов.       Я хватаю Карла на руки, усаживаю на лошадь, а сам прыгаю позади него, и мы, смеясь от осознания собственной безнаказанности, поспешно выезжаем к дубовым воротам кремля, обогнувши клумбы с отцветающими лилиями да мутными безжизненными розами по брусчатой дороге, покамест Софья или Ульрика не успели усомниться в том, что их отпрыски беззаботно перечитывают библию, гуляют по заградительному палисаду или играют в войнушку.       Но оные извращения по пути к выходу из крепости отнюдь не беспочвенны: младший братишка одного гренадера из Семеновского потешного полка, заблаговременно приставленный подле кремлевской стены, у амбара, бросает мне черный суконный мешок, а я уже накрываю им Карла, ибо сам-то, в отличие от столь досточтимого гостя, одетого по-иноземному, не привлеку излишнего внимания караульных в своем скромном кунтуше да собольей жилетке.       — Сиди тихо, — приговариваю я, с опаской глядя на сторожей.       — Мне казаться наоборот: покамест мы гостим у вас в Москве, охрану ус-силить как никогда, — весьма справедливо на ломаном русском подчеркивает Карл. Кто бы что ни говорил, а малолетка-то вполне здраво мыслит, хотя у Ваньки, скажем, на его счет абсолютно противоположное мнение.       — Т-с-с! Подъезжаем!       — Ваше Высочество, куда ж вы так спешите? — лукаво замечает стрелец у врат, преграждая мне путь. — А о свеях-то в кремле, кхе-кхе, не позабыли?       — Дружище, у нас тут дельце весьма серьезное затевается: — произношу я. — Софья Алексеевна послала меня… в усадьбу Сухоруковых, дабы хозяина на пирушку с басурманами позвать! А то общество госпожи Ольденбург, шестилетнего королевича Карла да чопорных свейских дипломатов совсем не насыщает царевну…       — А что у вас там, любезный? — стрелец кивает на мешок впереди меня.       — Так там, это… ну, посылка для князя Сухорукова, — увиливая от каверзных вопросов стража, я тут же перевожу тему: — Вот, знаете, сколь нудные дискуссии развернулись там у гостей, что ажно пришлось хоть кого-то в компанию Ее Царскому Величеству позвать!       — Хм, правда, что ль?       — Ну да. Мне-то и самому сидеть за возлияниями в тягость, к тому же, коль любимая сестрица любовью заняться желает, отчего ж не поддержать ее? — бесстыдно наклонившись прямо к уху караульного, я прибавляю: — А вы, сударь, разве не боитесь лицезреть Софью недовольной? Так-то чревато и под горячую руку попасть, ежели вы понимаете, о чем я…       — Ладно-ладно, раз такое дело – грех не пропустить. Только вы поторопитесь ради Бога! Страшно все-таки, чего баба без любви учудить изволит. Тем уж паче, такая яко наша царевна…       Ворота по команде распахиваются, я прижимаю мелкого к гриве, со всей силы щелкаю поводьями, и кобыла срывается с места. Минувши все форпосты, остроги да московские укрепления, мы устремляемся к противоположному берегу реки чрез мостик туда, где немцы нынче живут – то есть, в Слободу.       Стоит мне убедиться, что застав более не будет, ибо мы въезжаем в рощицу вне города, я сбрасываю с Карла войлочный мешок и усаживаю мальчишку перед собой.       — За гриву сильно не дергай, Галушка такое не любит – того гляди, и сбросит нас с тобой.       — А вот и нет, Петер!       — Так и пожалуйста, дергай, сколько душе угодно, ежели сам проверить мои слова желаешь!       «Ну что ж мне надоумило взять его с собой?! Неужто и вправду делать нечего было совсем?.. Сейчас ведь, яко и всегда, начнет на мозги капать своей ересью… Возможно, выпить с Софьей, боярами да шведской королевой или, что еще лучше, посидеть у кровати Ваньки в надежде, что тот поскорей поправится, всенепременно было мне избавлением… Хотя, честно говоря, я уже и впрямь свыкся с мыслью о том, что путешествовать порой нынче приходится в сопровождении упрямейшего на свете мальчишки, завсегда готового сотворить какую-нибудь несуразицу».       Что ж, в оном случае, знакомство Карла с Гордоном, Лефортом, Монсами, Леной Фадемрех и остальными – лишь дело времени. Причем, весьма короткого.       — Эй там! А ну стоять! — раздается визгливый порывистый голос из зарослей. Грабители, ну конечно: на тракте таких в последнее время полным-полно развелось.       Нашу кобылку вмиг окружают шестеро и наставляют на нас свои запыленные поношенные ружья с замысловатым прихватом – прошлый век. Неужто турецкие?.. Хотя по говору и внешнему виду опознать лиходеев просто: крымские татары – подобное оружие для них точно не в новинку.       — Почто ж вы ружья свои на мирных людей наставить изволили? Мы едем своим житейским путем, посему вам я бы тоже посоветовал заняться более важными делами… картошку хоть бы бабам своим почистили – обрадовали бы их, — осознавши, что мушкет забылся в кремле, медленно произношу я, прижимая к себе до смерти перепуганного Карла.       От татар отделяется одноглазый супостат в потасканной жилетке из козьего меха, насупливается и, оскаливши свои желтые зубы, обнажает искривленный ятаган из сусального злата. Им же кивает на мешок в руках своего побратима и сурово произносит:       — Деньги ваши сюды.       — Вы, верно, уважаемые, не признали меня, убогого, но позвольте напомнить: я царевич ваш, Петр Алексеевич, а со мной едет братец мой названый – Карл Шведский.       В ответ татары смеются, и вскоре одноглазый, поправивши свою кожаную повязочку, молвит со всей серьезностью:       — Вы чего такое удумали, царь-батюшка? — он, издевательски ухмыляясь и пугая Карла своею жуткою улыбой, обходит нас со всех сторон – присматривается, видать, чего б такого вытворить. — Хм, интересно будет глянуть, чего бояре-то московские скажут, егда до них весть дойдет, что вы с басурманскими детьми по нашей Россиюшке колесите… Не смеет оное творение дьявола, рожденное от инцеста, на оную землицу благоверную ступать!..       — А вам-то какое дело? — удивленно спрашиваю я.       Татарин выдерживает паузу и говорит наконец:       — Так се что же получается-то, в самом деле, братцы: мы с вами, нехристи да бывшие османские подданные, чтим край отчий пуще, чем царевич наш? Вот так дивная пора на наш век нынче выпала, ей-богу!.. У-у-у, молчите, Петр Алексеевич? Что, и вправду молвить нечего в ответ?       — Петер вам зла не желать! — вскрикивает вдруг Карл. — Оставьте нас, покуда еще убраться восвояси можете целыми и… невредимыми, аль принять судьбу свою незавидную, но справедливо уготованную!..       — Заткнись, выродок! Не тебе здесь приказывать! — супостат со златыми зубами сталкивает было мелкого с лошади, но тот успевает содрать свою латунную брошку с сюртука и запустить ее прямиком в единственный оставшийся глаз татарину. Степняк в агонии выходит из игры, с позором сбежавши с поля брани, а я перехватываю его ружье да нож.       — Более шанса сдаться нет, ироды! Вы, яко истинные нелюди, посягнули на честь невинного ребенка, так что выход у вас теперь лишь один: умрите же! — а подчеркиваю я серьезность своих намерений выстрелом в упор в голову другому озверевшему нехристю его собственным мушкетом. Четверо прочих тоже наставляют было на меня огнестрелы, но я прыгаю вперед, вынуждая их разделиться. С первыми двумя проблем не возникает: одного я без колебаний застреливаю, а второй получает мощный пинок от нашей Галушки копытом в морду и откатывается к зарослям. Вот правда с третьим приходится повозиться малость да истратить на него ятаган одноглазого.       Едва я хочу отдышаться, как меня прижимает к земле последний да тут же пытается было придушить, но вдруг, издавши истошный вопль, перешедший вскоре лишь в слабый предсмертный стон, скукоживается до неузнаваемости и окончательно испускает дух, обливая остатками своей презренной кровушки высушенную землю вдоль тракта. Придя в себя от шока, я приподнимаюсь и чуть ли не вскрикиваю сам, увидевши Карла с ножом позади уже почившего супостата.       Изящный лазоревый сюртук шведского королевича, на коем теперь зияет дыра вместо спасительной брошки, сверху донизу умылся в крови дохлых татар, белоснежная рубашка под ним сверкает алыми пятнами, напоминая безбрежное побоище, а на пепельном лике виднеются несколько ссадин и многочисленные царапины от острой травы да лошадиных шпор. Его дрожащая рука, деревенея, не сдерживает стилет, стеклянные сизые очи наполняются слезами, а сам мальчишка, ослабевши вконец, падает на колени.       — Ты как? — я бросаюсь к названному брату и обнимаю его. — Все кончилось, я рядом.       — Угу…       — Ты смотри, как оно вышло: мы с тобой вместе дали им отпор! А ты-то ведь спас меня, ай да умница… — восклицаю я. В ответ Карл, улыбаясь мне, звонко смеется. — Мда, теперь уж и вправду одному Господу известно, что сделалось бы со мною, коль тебя тут не было.       — Но те двое убежали…       — И поделом! Пускай бегут к своим да поведают, что их шестерых с оружьем двое детей уделали. Ну и, конечно, чтоб впредь носа своего татарского на наши земли не совали.       Мой взор падает на нечто сверкающее в траве, прямо на том месте, где виднеется лужица крови одноглазого татарина. Отвлекшись от Карла, я подползаю туда и обнаруживаю то, что вполне ожидал здесь узреть: латунную брошку в виде цветка. Подумавши немного, я безошибочно определяю, кому она принадлежит и где ей самое место.       — Дэт гёр онт… — из размышлений вслух о божьей каре для татар и кроткой красоте той самой броши меня выбрасывает тоненький голосок Карла на своем родном языке. Обернувшись к мальчишке и захотевши было выяснить, в чем тут дело, я едва не взвизгиваю, завидевши кровоточащий порез на щеке шведского принца. Зная Карла, осмелюсь предположить, что он сам нечаянно задел себя ятаганом, пока я искал его брошку. Так или иначе, меня с головой накрывает страх, подобный тому, егда сотворившего какую-то несуразицу, поймали, так сказать, in flagrante delicto, а также банальное осознание: мне конец.       — Ядрена мать! Твои ведь меня заживо загрызут!.. — я в панике забираю ножик себе от греха подальше, покуда Карл еще чего дурного с ним не учудил. — Боги, ну что ж надоумило меня-то в конце концов украсть тебя с торжества, так еще и вместо того, чтоб просто убраться с пути татар, своею храбростью бахвалиться?! А ежели б тебя и вовсе убили? Ажно представить страшно… У-ух, ну вот и все: кажется, кончились мои беззаботные похождения, и поджидает меня дома, подобно ненасытной смерти, Голицынская плеть.       — Прости, пожалуйста, Петер! Я не хотеть, правда! — очи Карла опухают, наливаются багровостью от нового, более сильного потока слез. — Убей лучше меня самого на месте, а морше скажи, что украсть! Н-не смогу я жить далече, зная, что тебе от моей глюпости станется худо…       — Эй, ты чего такое удумал? Себя совсем не жалко, что ль? — я ажно усмехаюсь. — Ладно. Я поступил бы точно так же, на самом деле… Хм, есть у меня одна идея, кою я еще с утра вынашивал – тебя просто не посвятил еще. Только оное – наш с тобой маленький секрет, так что, как я и говорил вчера, мамке, Софье Алексеевне, Василию Васильевичу, да, Боже, кому угодно НИ СЛОВА, ага?       — Кларт! Оную тайну я забрать с собой в могилу, посему ни единая душа не прознать!       — Давай-ка мы с тобой все-таки доедем до Немецкой Слободы, а там уже наш знакомый лекарь тебе поможет сделать добротную перевязку. По дороге для маман твоей что-нибудь в качестве отговорки выдумаем, а мужики из Слободы добрые, честные, понимающие – лишнего точно не наболтают, м-м?       Карл уверенно кивает, и я усаживаю его на Галушку, а сам принимаюсь собирать уцелевшее оружие супостатов. Вскоре заворачиваю все оное добро в тряпку, не без труда закрепляю позади сум, прыгаю в седло, и во всю прыть мы пускаемся в путь-дорогу, длиною еще в пятнадцать с лишним верст.       

* * *

      После детального обсуждения плана далече наш путь проходит в напряженном молчании. Такое чувство, что настроение малявки несколько помутнилось после нападения, хотя оное понять вполне можно: наверняка сей день не в лучшем свете станется незабываемым для ребенка… Да уж, после тех тепличных условий, в коих он пребывал у себя в Швеции, оные злодейства, видать, кажутся ему совсем вопиющими аль попросту невозможными. Но правда однажды все равно настигла бы его, так или иначе.       — Петер, смотри! Там Саксония! — Карл аж вскакивает с места, завидевши на противоположном берегу домишки в фахверковом стиле из традиционных еловых панелек, витиеватые дубы с косматыми ветвями, каменную кирху, ажурные металлические изгороди, стерильную речную пристань с голландскими торговыми баркасиками, брусчатую мостовую, скромные фермерские угодья да клумбы с тимьяном, васильками, розами, гиацинтами и колокольчиками. Оная деревня – Иноземская Слобода – оазис просвещения, интеллигенции и цивилизованности посреди лютого бескультурья глубоко невежественных да ослепленных собственной религией людей, застрявших в прошлом, на чьей земле я, увы, рожден.       — Никакая там не Саксония, дурашка, а всего лишь немецкая деревня!       — «Немецкая»?       — Немцы – «немой», то есть по-русски не говорящий народ. В оном случае – европейский. Так-то в Слободе живут и англичане, и ляхи, и саксы, и ажно французы.       — И я тогда, по-вашему, тоже немец?       — Можно и так сказать, ибо ты, хоть русский и знаешь, все равно на той же нерусской земле рожден… И все-тки, справедливости ради, не именуем мы вас «немцами» поодиночке: ты, скажем, швед, мой дружище из Слободы – шотландец, а купец Иоганн Монс – пруссак.       Вскоре мы достигаем ворот Слободы и, оставивши лошадь местному конюху, проникаем в деревню.       Словно в первый раз я восторженно оглядываюсь по сторонам, с упоением разглядывая расчетливые шедевры европейской архитектуры, самим немцам, судя по их смиренным физиономиям, кажущиеся совершенно обыденными: моя любимая каменная Австерия, главнейшая Немецкая улица с гулкими лавочками, цветниками и пышным фонтаном, ратуша, крохотная посольская канцелярия, кирха Святого Михаила, богадельня, бани, корабельный склад у причала и множество крошечных жилых домиков, устроенных по европейскому образцу, разумеется.       Сердечно мною любимые жители Слободы – Франц Яковлевич Лефорт и Патрик Иванович Гордон – приветливо беседуют на площади у фонтана, опустивши зеницы в карту с военными стратегиями, а также планом дальнейших учений Потешных полков, созданным по моему личному заказу. Приятно, что без дела они не сидят ажно и в столь знойный летний денек, егда, казалось бы, ничем подобным заниматься не хочется.       — Попутного ветра, друзья! — вскрикиваю я, бросаясь с разбегу обнимать немцев. Они же удивленно охают и, малость смущаясь оттого, что у них к приезду незваных гостей ничегошеньки не готово, приветствуют меня согласно нашей привычке: тепло, резво и душевно. — Сколько лет, сколько зим!       — Что верно, то верно, Петр Алексеевич, — отзывается Лефорт. — Мы тут совсем без тебя заскучали… Подумали ажно было, что бросил ты нас вконец, ибо в гости почти не заглядываешь. Случилось что, Святейший, аль всего-то царевна Софья делами завалила?       — Все понемногу. Сначала одно, затем другое: и вправду время быстро летит… Хотя в мае нам однажды все-тки посчастливилось увидеться в кремле.       — То-то было в мае, но с той поры аж два месяца уже пролетело, — замечает Гордон. — Мадам Фадемрех скучает, каждый божий день тобой интересуется, дескать, егда посетишь нас в следующий раз.       — Увы, с Еленой сегодня навряд ли встретиться успеем, ибо уж к закату так точно Софья Алексеевна да гости из Шведской империи нас спохватятся, а потом меня, как старшего, виновным выставят. Беда с ними, не иначе… Совсем на себя любимого времени нет!.. А, чуть не забыл! — растерянно стукнувши себя по лбу, я беру за руку скромно стоящего в сторонке Карла и подвожу знакомиться с товарищами. — Извольте представить: мой братец названый – Карл из Пфальц-Цвайбрюккен-Клейбургских, сын шведского императора. Карл, уважай оных людей – это мои товарищи, тоже иноземцы: Франц Яковлевич Лефорт да Патрик Иванович Гордон.       — Здравствуйте, — Карл с улыбкой кланяется сначала Лефорту, а затем Гордону. И наконец, не без труда подобравши слова на русском, дабы се звучало складно, прибавляет: — Друзья Петера – мои друзья.       — Вот так сюрприз! Ох, совсем не ждали мы столь досточтимых гостей!.. Надеюсь, вы сносно чувствуете себя так далеко от дома, Ваше Высочество, — молвит Франц Яковлевич. — Как идут дела в Швеции?       — М-мм, хорошо. Покамест мы с вами дружить, все будет завсегда хорошо!       — Кхе-кхе, Петр Алексеевич, позволишь на секунду? — полушепотом говорит Гордон и, дождавшись моего кивка, отводит в сторону и прибавляет: — Значит-са, изволишь показать шведу Слободу?       — Да. Я полностью доверяю ему – он мне как брат! Не в первый раз уже разъезжаем с ним по окрестностям… А вы, что же, сомневаетесь в нем? — сам я демонстративно бросаю уверенный взгляд на Лефорта, развлекающего Карла своими сладкими беседами и красочными россказнями о том, какова наша дивная русская земля.       — Нет-нет, и вовсе не о том я… Просто татары, знаешь ли, совсем от рук отбились в последнее время – семеновцы ажно у Сергиевой лавры видали их. Причем злые они, татары оные: грабят на дорогах, деревни жгут да людей за собой зазывают… Говорят, турки их поддерживают, оружие им поставляют, вот те и обнаглели вконец – совсем страх пред страною потеряли за те деньжищи, кои им султан жертвует. Словом, осторожней будь, тем паче путешествуя с таким ценным гостем. А коль случится с ним чего – ух, какую брань шведы-то поднимут! Войну нам без колебаний объявят, ибо ажно у нас тут всем известно, что более здоровых наследников у Его Величества точно не выйдет: стар да болен он уж для потомства, яко и его жена эта… данка. Ульрика, если не ошибаюсь.       «Турки? Вот так новость!.. Ежели оное правда, то, значит-са, спрашивать за си злодейства нужно именно с султана. Ах, какой скандал устроили бы наши, коль ажно со мной что-то серьезное приключилось… О Карле тем уж более в оном случае и говорить нечего!»       — Кстати, о татарах… — я смущенно опускаю глаза. — Эм-м, ажно и не знаю, как выразиться, Патрик Иванович, чтоб не прибил ты меня на месте.       — Говори начистоту.       — По пути сюда на нас напали иноверцы с турецкими ятаганами, так что, вероятно, татары уже и под градом-Москвой бесчинствуют. Взгляни! — в доказательство я протягиваю Гордону один из изъятых у бандитов ножичков.       — Жуть какая… и вправду турецкие!.. Видать, до сих пор вам за крымский поход мстят… Ну так и что же вы со степняками сотворили? Хотя, зная тебя, ажно гадать боюсь.       — Уж пришлось нам взяться за оружие, Патрик Иванович, не обессудь, ибо те оказались чересчур агрессивными. Ежели говорить вкратце: четверых мы зарубили, двое других обратили в бегство.       — И швед тоже?!       — Ага. Спас меня убогого, не поверишь: татарину прям в позвонки ятаган зарядил! Насмерть, ясное дело… Мы-то оба в порядке – так, пара царапин.       — Ну, разумеется, в порядке, чего уж там! А я, по-твоему, не видал, что у Карла вашего на лице!.. — сердито восклицает Гордон, устало проведя пальцами по вискам. — Ох, Петр Алексеевич, проблемы у тебя будут, ежели не поможем ему здесь и сейчас…       — Собственно, отчасти за оным мы и прибыли.       Вскоре Франц Яковлевич, видимо, егда малолетке в голову пришла-таки светлая мысль спросить обо мне, оборачивается к нам да говорит:       — Ну чего вы там? Все хорошо?       — Честно сетуя, не совсем, — отзывается Гордон. — У нас в Слободе чистый спирт водится?       — Чистый-то, может, и не водится… — задумчиво отвечает Лефорт, — … но зато водка завсегда на месте. Чем не спирт, а?       — Водка тоже пойдет, — говорю я. — Идемте в Австерию, там все и расскажу. Только давайте-ка сразу кое о чем договоримся: я-то вам доверяю как себе родному, однако… никому ни слова о случившемся. Ежели местные спросят, чего тут швед-то забыл, так им и передайте: мистификацию для неприятелей готовим, и не швед он вовсе, а всего лишь переодетый брат Сашки Меншикова. Также добавьте, что се дело государственной важности, посему ажно вы сами не в курсе, к чему оные похождения… Карл уже об оном осведомлен, так что все должно пройти без сюрпризов.       Сей план пришел мне в голову еще утром, егда я только планировал сбежать с торжества, а Карла пришлось бы взять с собой в любом случае, иначе о моем отсутствии в кремле прознали б куда быстрей. Никаких подробностей – пускай люд верит, что какая-то цель у оных забот все-тки имеется.       — Ах, вот оно что! — с улыбкой говорит Лефорт. — Мы все поняли, Петр Алексеевич! Изволим помогать вам всеми возможными и невозможными силами.       — Так что звать меня Мишей! Только Мишей, и никак иначе! — усмехнувшись, заявляет Карл.       — Да уж, неплохо татары постарались, правда, Михаил Данилович? Идемте-ка лучше сразу в Австерию, не стоит лишний раз кому бы то ни было на глаза попадаться, — с оными словами я поспешно покидаю улицу в сопровождении Карла, Гордона и Лефорта.       

* * *

      — Как же чудесно, что вы, Петр Алексеевич, изволили вновь посетить нас! — раздается сладкий голосок с прелестным германским акцентом, стоит мне шагнуть в Австерию. Ко мне вмиг подбегает очаровательная девица в переднике и чепце, из-под коего озорно выскакивают кудрявые прядки молодых густых волос, и присаживается в реверансе. Ее осиная талия в корсете чудится еще изящнее, тонкие пальцы жонглируют в воздухе подобно тростниковым ветвям, а водянистые карие глаза сверкают ярче тысяч диамантов. Конечно, это Анька Монс – дочка владельца Австерии. — Ох, я бы подала вам руку, но мне едва случилось оными руками вымыть всю посуду в таверне, посему не стоит.       — Не переживайте. Я и без оного рад вас видеть, — я приветственно снимаю треуголку.       — Мне позвать Елену?       — Не сейчас, барышня, у меня чрезвычайно важные гости, — я киваю на Карла, заинтересованно разглядывающего натюрморты в старомодном холле питейного дома, украшенном саксонскими панельками, лепниной да многослойными коврами из жесткого ворса, и шепотом прибавляю, дабы проявить заинтересованность, выказать уровень секретности, ну и, конечно, убедить девицу Монс в том, что она особенная, коль я решился лично посвятить ее в содержание дела: — Мы мистификацию вместе с Францем да Патриком готовим. Нарядили, значит, Меншикова-младшего в сюртук шведского королевича и выискиваем тепереча имперских посланников, дабы нечто ценное прознать.       — Вот так стратегия! Ясное дело, шведов здесь не любят, их речи саксонцам слух режут. А ажно коль и любили, они сами-то такие чопорные, надменные, щепетильные, что, видать, чувствуют себя слишком важными, дабы подобные местечки посещать! Словом, мы редко с ними пересекаемся – навряд ли ажно во всей Слободе хоть одного пригожего шведа сыщите.       — Мда, печально сие.       — Налить вам яко обычно, или?..       — Давайте, — я возвращаюсь к Лефорту и Гордону, за время моего общения с Монс успевшим найти Карлу занятие: сборку карманной астролябии Франца Яковлевича, привезенной им из Дрездена много-много лет тому назад.       — Здесь так славно, — отвлекшись от забавы, проговаривает Карл. — У нас в Стокгольме такого нету… ой, то есть не у нас, а там… ну, в смысле, в Швеции! Эксакт!..       — Петр Алексеевич, надеюсь, ты помнишь, зачем именно мы здесь? — сурово напоминает мне Патрик Иванович, перебрасывая в руке игральные кости.       — Ясное дело!       Пока мы разглагольствуем, успевает воротиться Монс да улыбчиво спросить:       — Ваша выпивка на подходе. Может, чего-нибудь еще желаете, Петр Алексеевич?       — Спирт был бы весьма кстати, — отвечает за меня Гордон. — И еще… вы же, женщины, любите всякую там мазню на лице…       — … и не только одни лишь женщины! — Анка хихикает. — Егда и вас клопы кошмарят, вы сами к девкам за помощью бежите.       — Ну да. Так вот, неси оной вашей… вот чем вы с подружками оспины прикрываете? Жидкая такая, вязкая кашица с еще… ну, знаешь, запашком, будто кого-то штукатуркой, пардоньте, прополоскало! Вот ее тащи! Да бинтов побольше.       — Только бинтики самые-самые чистые, какие только найдешь, неси! — прикрикивает неравнодушный Лефорт, испугавшись было, что на щеке его нового воспитанника будет красоваться бинт, коим, уж простите за откровенность, татарин задницу почесал, а потом еще и своей жене-образине дал им руки после готовки вытереть. А ажно, ежели было оно не так, вид многих бинтов, пускай и приобретенных в Слободе, а значит, привезенных, вероятней всего, из Европы, оставляет именно такое впечатление.       Монс убегает, Франц Яковлевич с Патриком Ивановичем возвращаются к плану учений, с чьим обсуждением пришлось повременить из-за нашего появления, а Карл подсаживается ко мне поближе да молвит тихонько, едва слышно совсем:       — Петер, скажи-ка, а почему вон те герры злобненько так таращатся на нас? Ну, точнее, на меня… — Карл кивает на знакомую мне шестерку ляхов-градостроителей –любителей нести вздор про всякие прочие «непольские» народы, за что, конечно, невежами я их уже оклеймил, но, видать, не помогло. Оные вертихвосты обитают в Слободе почти полгода, хотя для остальных жителей деревни се совсем пустяк – некоторые и десятилетиями здесь на службе сидят, яко тот же Лефорт, так что ляхи си неизбежно стали главным источником актуальных европейских новостей из первых рук.       — Они тут недавно, — отзываюсь я, закусывая куриной ножкой. — Не привыкли еще, что негоже у нас тут на честных людей заглядываться. Приспособятся… особенно, егда от кого-нибудь из местных нагоняй получат. Хотя навряд ли исправятся сразу ажно после того: на нашем еле как вообще балакают. Но кое-что все-тки понимают – так и сближаемся с ними.       — Страшнючие они: как бы не учудить чего…       — Не пугайся ты их – не посмеют, ибо кишка тонка.       — А те с дороги… помнишь? Им, получается, турки помогать? — шепотом прибавляет Карл.       — Ты-то откуда знаешь? Подслушивал?       «Неужели Гордон так громко говорил про все оное, что ажно малявке удалось чего-то там подслушать? Да быть того не может!»       — Не-а. Просто знаю.       — А ну колись, не то на корм лошадям тебя пущу!       — Спорим, не пустишь?.. — мальчишка самоуверенно протягивает руку, дабы заключить абсолютно бесполезный, но почетный, по его мнению, договор, на что я с сомнением пробегаюсь глазами вокруг и отрицательно качаю головой. — Так я и знать! Ты мамочку боишься! Она-то сделает из твоей черепушки кружку оную… для вина. Ну, как она там называется?       — Бокал-то? Хм, — я усмехаюсь. И все-тки в чем-то он прав, хотя боюсь я не Ульрики, а скорее ее ненаглядного муженька, за чьими плечами самая могущественная армия Европы да пригожий флот … а также сыновей, помимо нашего «львенка», столько же, сколько бояр московских, окромя Голицына, Сухорукова да Шакловитого, взаправду поддерживающих Софью: то есть ноль. — Ну правда, скажи, пожалуйста! Се очень важно, между прочим!       — Так ты мне не веришь? — Карл возмущенно вскидывает брови. — Значит, как и бояре ваши, думаешь, будто мы, шведы, разбойникам вашим помогать?! Люггпотта воистину, люггпотта!       «Да как он мои мысли вечно читает-то?!.. Еще и обзывается, негодник!»       — Нет-нет, вовсе нет. Просто вдруг ты знаешь чего-то такого, скажем, от родителей, чего не знаем мы… тогда, выходит, что ежели ты признаешься, то у нас сведенья какие-нибудь появятся да авось и оных нехристей прогнать отсюда удастся.       — Герр Бекри Мустафа гостил у нас весною и просил тогда у папы злато для каких-то татар… и меча у него было два, и колпак белый! А деньги он выпрашивал, мол, «на охрану северных границ».       — Ты серьезно?       — А то!       «Бекри Мустафа – турецкий визирь, для чего ж еще он мог просить золота у свеев? Ясен пень, для корыстных султанских целей, не имеющих здравого оправдания: ослабить нашу страну, дабы грядущий Голицынский поход на Крым вновь провалился. А ловко-то турки выдумали: выставят, значит, шведов виноватыми, развяжут конфликт здесь, а сами крутить-вертеть на наших южных берегах начнут! Я, конечно, охотно верю, что Карл Одиннадцатый не дурак да не повелся на их скользкие, подобно мерзким тепличным ужам, речи».       — И дал он ему денег-то?       — Не-а. Велеть убираться восвояси да далече королю… туркскому передать, что у Швеции лишних денег для него в казне не найдется.       — И правильно сделал: с турками о чем-либо договариваться – дело гиблое, так батюшке своему и передай. А деньги им давать – у-у! Сразу считай, пропало с концами злато ваше. Куда – это уже вопрос другой, на кой османы не всегда дадут ответа.       Едва я успеваю засунуть в рот еще одну вожделенную куриную ножку, политую добрым слоем ароматного жира, меня окрикивает один из тех самых поляков, так что, увы, желанную порцию горячего обеда придется вновь отложить на неопределенный срок.       — Эй, Карл, подождешь тут пока?       — Комм тиллбака, Петер!       

* * *

      Захвативши с собой кружку рома, я подхожу к польскому столу и усаживаюсь подле зодчих. Те не кажутся нелюдимыми, а сразу же приветствуют меня по-нашему.       — О, пан Питер, здравствуйте-здравствуйте! — задорно начинает какой-то лях.       — И вам не хворать, мастера! Чего хотели, говорите скорей, а то у нас, видите ли, миссия государственной важности разворачивается – времени ажно на себя любимого не найти, так что считайте, вам повезло, коль столь быстро меня поймать успели!       — Это какая такая миссия, Ваше Высочество? — с неподдельным интересом вторит другой иноземец – кажется, его Милошем звать.       — Неужто вы не видали, кто с Патриком Иванович да Францем Яковлевичем за одним столом сидит?       — Никак самый настоящий швед окаянный? — для устрашения хватаясь за близлежащую дубинку и яростно хлюпая слюной, выдает третий зодчий. Будто собака бешеная с цепи сорвалась, ей-богу! Но и их понять можно: из Лифляндии оные ляхи бежали, не иначе, так что не понаслышке ведают, какие ужасы каролинцы там творят, лютеранство полякам да литовцам навязывая, вот и бросаются на всех варягов без разбору, лишь бы злость свою подкормить: все мстят за «кровавый потоп», должно быть.       — Да какой там! За столом с нами сидит Мишка Меншиков, в кафтан шведского королевича переодетый, а миссия оная – мистификация: хотим посланцев свейских спровоцировать да беседы их гадкие подслушать, ежели они самолично в Австерию заявятся. Только вы-то не мешайте уж, ради Бога, не надо на шведов кидаться, ибо они нам еще целыми пригодны будут.       — Вот так стратегия, Ваше Высочество! — восхищаются поляки.       — А то!.. Так что, ежели об оном и хотели со мною побеседовать, полно: на вопрос ваш я ответил. Словом, оного мальчишку трогать не смейте, ясно?       — Как день ясно! — один за другим отзываются ляхи.       — Вы уж простите нас, пан Питер, за невежественность нашу да грубость преждевременную, — оправдывается за своих Милош, — не признали мы, что вы тут чего-то планируете. Думали, предатель в нашей Слободке завелся, вот и перепугались, убогие. Не повторится более такого, можете быть уверены!       — Се все, конечно, хорошо, но давайте-ка в целом кончать на неполяков с оружием замахиваться! У нас земля для всех гостей открыта, так что будьте уж добры законы наши чтить и ажно шведов без причины не донимать, не то депортировать вас за кордон придется.       — Так точно, царевич наш Светлейший. Будьте здоровы!       — Счастливо.       «Не думал, что ляхи окажутся столь дружелюбными: с ними, получается, и договориться можно было! Попросту Карла одного оставил, выходит… хотя, пожалуй, все равно стоило с ними побеседовать, а то видал я уже, как они на гостя нашего ценнейшего заглядывались. Учинили бы тут беды, а мне потом отчитываться пред королевой Ульрикой, коя из меня лично все власы выдерет да из них носовой платок сошьет в качестве мести».       Мои ответственные товарищи, кстати, уже обо всем позаботились: Карлу порезы прижгли да шею чокером сударыни Монс перебинтовали, чтоб синяка видно не было, а мне самому заказали кушаний да наконец-таки докончили разрисовывать карты.       — Ай да иноземцы, ай да молодцы! — радостно вскрикиваю я, завидевши положение дел за нашим столом.       — Рады стараться, Петр Алексеевич, — любезно отзывается Лефорт. — Глянь-ка сюда.       Франц Яковлевич кивает на шведа, с любопытством разглядывающего записки Гордона. Атласный чокер Анны как нельзя кстати вписался в иноземное облачение Карла: такая же шелковая черноморская лазурь практически незаметна под воротником, обрамляющим сюртук. Осмотрительно сделанная повязка на щеке же более не кажется столь явной и отчетливой, а марля закреплена настолько искусно, что чудится, будто то дело рук прирожденного мастера лечебного дела.       — Славно выглядит, спасибо вам огромное.       — О сем Патрика Ивановича благодари: — откупоривши бутыль с ромом, прибавляет Лефорт. — Он-то лечением и занимался. Сразу видно, в делах военных опытен да подлатать завсегда умеет, верно, Карл?       — Ага.       — Вот только где ж он сам?       — Так он, Петр Алексеевич, с Элизою своею проститься ушел. Уезжает она на смотры с подругами в Вену: к концу лета воротиться уж должна, но Гордон все равно страсть как скучать будет, ну ты ж его знаешь…       — Было бы славно, ежели он поторопился, а то нам с Карлом домой потихоньку сбираться надобно, а то шведы с Софьей с меня три шкуры спустят, будь уверен!       — Ты кушай пока, не отвлекайся, а то небось не ел ничегошеньки с приезда.       — Ну как же: полторы куриных ножки да четверть кружки рома.       — Так се мало! Ты растешь, Петр Алексеевич, тебе еды сытной много надобно: мяса, там, овощей, сыров жирных, — пытаясь вспомнить что-нибудь еще, Лефорт сталкивается очами со шведом да говорит ему сурово: — А ты чего глядишь на меня своими лисьими глазками?.. Почто едим так мало?       — Не хотеть просто, — отзывается Карл.       — Коли не будешь кушать хорошо, так и не вырастешь совсем. Кто ж далече такому королю прислуживать-то станет?       В оной ситуации, Карлу, видимо ответить нечем, так что он остается тих яко да ровен в лице яко каменная статуя. На се Франц Яковлевич предпринимает еще одну безуспешную попытку накормить гостя, полагая, что помрачнел он именно оттого, что есть хочет да признаться просто стесняется.       Вздохнувши с облегчением от осознания того, что Карл в надежных руках, так его еще и скоро накормят (как бы уперт ни был он, Лефорта ему все равно не переспорить), я наконец отдаюсь ароматному жаркому с наливной уткой в собственном соку. Вскоре жир да лимонный сок, искусно вплетенные в вереницу красочных вкусов яств лучшим поваром Слободы, заглушают мои беспокойства о скором наступлении сумерек, а также моей возможной смерти от болевого шока после трех сотен ударов плетью по ребрам самым лучшим в мире воспитателем, то есть Голицыным.       Щекочущий хруст на зубах от утиных костей лишь убаюкивает, ядреная похлебка отдает жгучим покалыванием под языком, а воздушное картофельное пюре, мягко влившееся в мелодичный дуэт с пряной сладостной морковью, придает яркому вкусу дерзость и непочтение. Наливные яблоки уходят в рот одно за другим, помадка едва успевает прилипать к губам, а польские галеты кончаются так быстро, что мне ажно не удается их распробовать как следует, но одно я нынче запомнил точно: то были вкуснейшие галеты, что я когда-либо ел!       

* * *

      — Кхм-кхм, Ваше Высочество, извольте вас отвлечь на секунду… — после того как я, увлеченный пышными кушаньями, не узрел, что некто звал меня раз, эдак, семь, моего плеча касается мужчина-иноземец с тяжелым акцентом, заставляя тем самым обернуться к нему прямо с набитым ртом, взъерошенными волосами и в заляпанной жиром жилетке.       — М-м, чего угодно, любезный? — я оборачиваюсь к незнакомцу и от страха чуть было не выплевываю яблоки вперемешку с галетами, едва взглянувши на него: предо мной стоит, презрительно таращась прямо в мои испуганные очи, как труп бледный дворянин средних лет с копной неряшливых, яко бараний зад, белых кудрявых волос, наряженный в расшитое европейское платье червонно-мятного цвета с шелковым воротничком, в пятнистую накидку со златым кружевом да кальсоны, утягивающие его тучные ляжки. Едва появившись на горизонте, он уже становится белой вороной в глазах посетителей Австерии: остальные-то как попало наряжены – все равно тряпье за обедом изгваздается, а в парадной робе и танцевать неудобно. Он-то, ну незнакомец оный, будто на прием явился, ей-богу! Ясное дело, местные тут же начинают сурово перешептываться, поглядывая на гостя.       Я инстинктивно гляжу на Карла: тот, завидевши незваного гостя, ни жив ни мертв – млеет от ужаса и прижимается к Лефорту. Тогда я, пряча под маской царского презрения страх, гордо произношу вновь:       — Кем будете, чужестранец?       — Ох, что ж се я? Где мои манеры-то?.. Ваше Высочество, имею честь представиться: к вашим услугам Бенгт Оксеншерна – заведующий посольской канцелярией Шведской империи, — свей весьма учтиво, но все-таки с какой-то прикрытой неприязнью кланяется мне. — Рад, что мы наконец свиделись воочию, Петр Алексеевич, а я, честно признаться, наслышавшись о вашей крепкой дружбе с принцем Карлом, ждал оного довольно долго… мы-то сами прибыли еще в полдень вслед за Ее Сиятельством леди Ульрикой и Его Императорским Высочеством, кои, верно, уже здесь.       «Так вот он каков Оксеншерна, о коем Софа говаривала! Тьфу ты, Петруш, пустоголовое создание! Как же можно было упустить целое стадо свеев, прибывших в Москву уже как пару часов назад?! Что ж, будем надеяться, горе-архитектор по дороге в болотце увяз да не успеет приехать за тот срок, покамест мы с Карлом еще здесь, а то Софья да Ульрика Фредериковна, ежели узнают, самолично превратят меня в отбивную, а из малявки сделают канделябр!.. Ох, и что ж делать-то теперь?!»       — Эм-м, ну конечно! В Слободу я прибыл по личному поручению Софьи Алексеевны, но совсем скоро уж ворочусь в кремль не только развлекать любезных гостей, но и вести экскурсию для вашего спутника из архитектурного бюро, причем совместно с Его Высочеством.       — Ах, вот оно что! Ну тогда не смею вас отвлекать от дел да осмелюсь обождать в палатах вместе с нашей делегацией. В первую очередь, надобно побеседовать с госпожой Ульрикой и Его Высочеством, так что мы сей же час отъедем в Москву. На самом деле, я всего-то хотел убедиться, что дела идут мирно, и не грядут никакие… неожиданности.       «Судя по завуалированному саркастичному тону Оксеншерны, он прекрасно понимает, что ни по какому делу я в Слободу не отъехал, а сбежал просто-напросто. Хорошо еще, что он Карла не заприметил, а то беду накличет на меня, ежели донесет домашним. А он наверняка донесет… Черт, ну и куда они поедут? И с кем балакать будут, коли Карл со мной? Хотя вот еще недурной вопрос: как вообще Оксеншерна нас нашел, как меня признал и с чего решил, что я – и есть царь Петер?.. Не припомню, чтобы отсылал своего портрета в Стокгольм».       — Постойте! — я неуклюже вытираю рот рукавом, вызвавши тем самым еще более кривую улыбку на лице канцеляра. Тем не менее, он кивает в знак заинтересованности. — А вы-то откуда прознали, что я нынче здесь, в Слободе?       — О таких вещах не рассказывают, Ваше Высочество. Ажно вам, — и Оксеншерна уходит прочь, оставляя нас троих в недоумении.       — Петр Алексеевич, это же… — начинает было Лефорт, помогая Карлу выбраться из-под стола, где тот благополучно прятался все оное время.       — Да-да, швед окаянный.       — Герр Оксеншерна… — с опаской молвит Карл. — Никогда мне не быть по нраву: являясь в палац, он только и делает, что нас с сестрой отчитывает, мол, не остаться Швеции великой, коли мы ею самолично править. Еще зуб у него некий имеется на мамочку, ибо данка она… остерегайся его, Петер, он может очень-очень сильно досаждать тебе, и ты никогда не поймешь, что се был он…       — Оксеншерна этот ваш, кажется, хотел свидеться с Карлом, — замечает Франц Яковлевич, поправляя воротник камзола. — Значит ли оное, что вам нужно нестись во всю прыть в Москву, дабы шведов перегнать?       — Ох, принесла ж его нелегкая… как чертов канцеляр вообще прознал про нас и Австерию?! А коли узнал обо мне, то наверняка слыхал что-нибудь и о Карле, ибо в Слободе уже наверняка слухи ходят про нас двоих. А какие, невесть, да думать об оном лучше не стоит, покуда голова цела.       — Я ничего такого слыхом не слыхивал, Петр Алексеевич… может, те зодчие вас выдали?       — Ляхи? Да они сами не меньше нашего удивлены были визитом незваного шведа. Не тех мы подозреваем, ой не тех…       — За остальных иноземцев тутошних я и сам поручиться могу: — без колебаний заверяет Лефорт. — Они люди чуткие – в чужое носа своего не суют. Да и кому, как не тебе, помнить оное?       — А ты прав… ну что ж, надо бы наконец доесть, а то что-то я отвлекся!       Вскоре, вдоволь наевшись и набивши брюхо до отвала, я осознаю, что на блюде, к сожалению, осталась еще целая репа, от коей так и пышет дымком, оливковым маслом да семенами. Понявши, что в меня более не влезет, Франц Яковлевич тихонько принимается заворачивать ее в плотненький мешочек, дабы отдать ее нам на прощанье в кремль.       Чего уж скрывать: жрать после нагоняя татарам охота было страсть как, хотя теперь, думаю, Лефорт и сам все видит, с ухмылкой улыбаясь от доброго знания, что его гости сыты, довольны да уже готовы пуститься в путь-дорогу дальнюю.       — Ладно, — я срываюсь с места и, очистивши соболью жилетку от трактирной пыли, набрасываю на плечи, говоря: — Нынче нам точно пора. Жаль только, что Патрик Иванович еще не воротился…       — Он-то, верно, и не воротится уже сегодня: видал я из оконца, пока ты со шведом пререкался, как Гордон помчался за Элизою своей – до границ ее провожать изволил, посему ожидать его резона нет, — Лефорт тоже встает с лавки и учтиво подает руку Карлу. — Я уже оставил злата за нас, так что идемте отсюда скорей, провожу вас прямиком до Теремного дворца.       — Ты серьезно?.. Благодарю, сердечный друг.       — Ну не могу ж я вас одних, убогих, вновь чрез поля пустить татарам по душу?.. А их оружья-то, кстати, тут оставили?       — Да. Гордон забрал.       — И правильно… ну-с, молодые люди, прощайтесь скорей с Монс и остальными, а я пойду лошадушек нам приведу. Чрез пятнадцать минут буду ожидать вас двоих у конюшен.       

* * *

      — Ох, что ж вы се, никак уезжаете так скоро?.. — встревоженно спрашивает Анна, столкнувшись со мной в проходе к вестибюлю.       — А вы ли не рады? Вон гляньте, сколько вам проблем принес оный визит!       — Ну полно, не беспокойтесь об оном, Петр Алексеевич! Се наш долг – вас поддерживать нынче да услуживать Вашему Высочеству, покуда вы здесь, среди нас.       — И все-тки. Из-за меня, убогого, к вам свеи нагрянули – так теперь и невесть, егда уберутся отсюда, черти окаянные!       — Уберутся яко только попросите, аль местные беспокоиться начнут… сами ведь понимаете, как с ними нынче дела обстоят, — Анна, потупившись, малость багровеет в лице, ласково улыбается и поправляет шелковый чепец кончиками перст, едва-едва касаясь своих блестящих медных кудрей. До сего момента я ажно не замечал, насколько она мила, хороша собою да в тот же миг сильна и непоколебима. В Елене я сего, на самом деле, никогда не замечал – они с Анкой совершенно разные.       — Кхм-кхм, точно…       «Боже, Петруш, что такое на тебя нашло?! Почто ж ты нынче так тих и неловок, что аж в горлышке пересохло да говорить тяжко стало? Ох, неужто все-таки влюбился в Алексашкину девку?.. Нет, нельзя ни в коем разе подруг у товарищей уводить: тем паче у таких, как мин херц Меншиков! Да и слухи-то какие по Москве пойдут, дескать, царь совсем не целомудренный, оказывается, а баб и вовсе яко перчатки к фраку их разменивает, не говоря уже о том, что все они у него иноземки…»       — Видать, мистификация ваша удалась на славу, м-м? — я на внезапный порыв интереса у Монс неуверенно киваю. — А где же тогда ваш «деловой партнер»? — заприметивши мое недоумение, Анка спешит разъяснить: — Ах, я о Лжекарле вашем! Не видать что-то его совсем… неужто со Францем Яковлевичем раньше вас уехал, ажно не попрощавшись?       — И правда… — я окидываю Австерию быстрым взглядом: швед яко сквозь землю провалился – ну просто исчез, черт возьми! А не заметить-то его нынче тяжело, ибо он – редкий обладатель кудрявых золотистых волос, да и к тому же единственный в заведении, кто носит столь распашное платье из сапфира да злата.       Меня накрывает страх: куда он запропастился-то опять? За Лефортом ли унесся, мне не сказавши, аль пропал попросту?.. Ух-х, сколько ж проблем с ним!       — Ну все! Не смею более вас задерживать, Петр Алексеевич, ибо вам уже, верно, и в путь пора, коль вы встрепенулись так…       — Да, се уж точно, сударыня, — в знак уважения я целую барышне руку.       Монс откланивается и уходит прочь, оставивши тем самым меня одного в растерянности. Очередной обзор трактира с винтовой лестницы, ведущей к семи гостевым спальням, башенной библиотеке, Лефортовой каморке под крышей да кабинету господина Монса, оказывается безрезультатным, посему решаю аккуратно расспросить про Карла у посетителей Австерии.       — Эй, мастера! — я вновь подбираюсь к тем ляхам.       — Ба, какие люди воротиться изволили!.. — изумляется Милош. — Ну, пан Питер, чего хотели? Чем вновь смеем услужить?       — Видали, куда Мишка Меншиков в шведском платье ушел?       — Еще бы, видали… — один из зодчих кивает на черный вход, изначально предназначенный для прохода в палисад и к колодцу. — Вон туды удрал с эскортом неким.       — Каким таким эскортом?       — Кто с ним был, паны, не припомните?.. — поляки принимаются коллективно вспоминать облаченья чужаков на своем языке, а вскоре оный же ремесленник вторит складненько: — Так значит, пан кудрявый такой, в червонном платьице парадном, ну похожий на того в пятнистой накидке, кто уже сюда захаживал давеча, еще и оных было трио… ну как их там?.. Каролинцев окаянных, черт их раздери!       — К-каролинцев?!.. Вы серьезно?       — Ага. Вот пока вы с барышней Монс беседовали, удрали они впятером, и поминай, как звали… Но погодьте-ка, царь-батюшка, а вы-то сами разве не в курсе, кто, с кем да куды девался? Не часть ли мистификации все се?       — Эм, ну конечно! Просто знаете, Лефорт настоял, дескать, проверить надобно, как народу верится, а то неправдоподобно, говорит, все как-то выходит…       — А-а-а, ну и ну! — с толикой недоверия отзываются ляхи. — Умно вы учудили: ажно откуда-то шведскую форму для стрельцов раздобыли да Ромодановского в подобие шута приодели! На такое-то уже не клюнуть – полнейшим дуралеем аль невежей быть.       «Мда, в каком месте Ромодановский похож на Оксеншерну, я так и не понял, но поляки вроде как с горем пополам поверили».       — Кхе-кхе, се верно, господа! Ну полно, мне уже пора бежать, — оставивши ляхов, я бросаюсь к черному входу и вмиг выскакиваю из Австерии.       Стоит мне выйти наружу, передо мной возникает довольно-таки занимательная картина: тот самый Оксеншерна обжигает наш чистейший воздух своими гнусными речами, пытаясь, видать, разговорить Карла, кой попросту делает вид, что совсем не понимает шведского канцеляра.       — Значит, ты взаправду сын пекаря? — с сомнением проговаривает Оксеншерна.       — Он дровосек, а не пекарь! — пытаясь скрыть акцент, выпаливает Карл.       Честно признаться, я до последнего не верил, что малявка соизволит подыграть нам, а тут такое! Вышло ажно убедительней, чем я полагал! Нынче только увести его отсюдова надобно…       — Ба, вот так встреча! — восклицаю я, спускаясь с крыльца и поигрывая во рту колоском пшенички, дабы казаться уверенней. Каролинский эскорт да два оных гения мысли неторопливо переводят взгляды на меня. Я решаю вклиниться в разговор: — Ну что, сударь канцеляр, вижу, успели уже познакомиться с Мишкой Меншиковым!.. Видали, какие сюртучки премилые у нас в кремле водятся! А то все варвары да варвары, тьфу! Гляньте, правда на иноземный смахивает?       — Кхм, — Оксеншерна фыркает и, в сомнении перебросивши златое кольцо с пальца на палец, проговаривает: — Знаете, Ваше Высочество, оный мальчишка чертовски похож на нашего кронпринца…       — Ах, Боже милостивый, вы случайно не перегрелись?! — я, плюнувши на всякий этикет, хватаю канцеляра за внутреннюю сторону запястья и касаюсь губами его блестящего жирного лба, покрытого толстым слоем пудры. На оное тот, вспыливши, отскакивает и прячет руку в перчатку.       — Что вы… — пытается было выпалить он.       — Какой у вас горячий лоб! А ну-ка немедля поезжайте в кремль, не то еще без шляпы да в таком прикиде солнечный удар вмиг схватите, посему банкет придется проводить без вас!.. Тут вам не Швеция: ежели солнце разгуляется, то та-а-ак деру даст, что целую неделю с жаром в постели проваляетесь… берегите себя, герр Оксеншерна, оная игра не стоит свеч, посему ступайте поскорей в Москву, а я еще парочку дел доделаю да вас догоню.       Шведский канцеляр, видать, преисполнившись моими словами, вздрагивает и, ляпнувши что-то на своем каролинцам, прибавляет:       — Вы правы, сир Романов. Да, мы вскоре уж поедем, вот только где ж мой экипаж?       — А вы у барышни Монс, кудрявой официантки из Австерии, спросите! Она тут нынче всем заведует в отсутствие своего папаши. Хорошая девка, знаете ли! Дурного лишний раз не сболтнет, посему идите смело – в Слободе вам рады, покуда вы не ведете себя дерзко и хамовато.       — Премного благодарен, — Оксеншерна кланяется мне и после прибавляет: — До свидания, Ваше Высочество.       Я в ответ лишь смиренно киваю и, схвативши Карла за его пепельную ручонку, увожу прочь к конюшням, где нас уже терпеливо ожидает Лефорт.       — Где вас носит, молодые люди? Я тут уже и подтаять успел малек! Жара, конечно, неимоверная, более нечего сказать… Хорошо еще, что додумался водицы ключевой нам в дорогу взять.       — Франц Яковлевич, ты сейчас умрешь со смеху, как услышишь, что у нас с минуту назад приключилось: Оксеншерна едва не признал было Карла, а тот, просто представь оный курьез, прикинулся, будто по-шведски не говорит! Вот умора-то была, мама не горюй!       — Вижу, неприятности на вас как пчелы на мед слетаются… славно, что все обошлось, конечно, но я ума не приложу, как тебе-то оное удалось, Карл?       — М-м… я ажно и не помнить уж. Сказать только, что герр Оксеншерна хоть и важный, но глупенький: его в два счета вокруг пальца обвести можно. Впрочем, сталось так в моем случае, или нет, увы, я не знать…       — С тебя уж точно хватит на сегодня приключений, посему лучше бы вам скорей до Москвы добраться… ну-с, чего ждать более? Выдвигаемся, судари! — Лефорт усаживает Карла на лошадь, а сам принимается закреплять на спине своей гордой кобылицы Валлетты добротные седельные сумы с гостинцами для матушки Натальи Кирилловны, Ваньки, царевны Софьи да королевы Ульрики, кои наверняка уже поджидают нас в Кремле с отдельной плетью для меня.       — Герр Лефорт, а можно я поеду сам? — поднявши блестящие глазки цвета парафинового облачка, тихонько проговаривает Карл.       — Ежели только Петр Алексеевич не против.       — Пускай едет, чего уж там… но, Карл, повторюсь в тридцать восьмой раз: не смей дергать кобылу за гриву, не то скинет! — ясное дело, я не забываю послать малолетке парочку напутствий, чтоб неповадно было – нечего тут суету наводить, учитывая, сколь постыдным образом, не достойным королевской особы, любит чисто из вредности вести себя оный несносный чертенок.       

* * *

      Выбравшись на равнину из слободской низины, мы неторопливо устремляемся к Москве, пользуясь тем, что нерадивые гости из Стокгольма остались по ту сторону Кукуя, кой своим быстроходным потоком сопровождает нас вплоть до форпостов селения Преображенское.       — Как поживают мои потешные полки? — вопрошаю я, с теплой улыбкой бросивши пленительный взгляд на белые палатки семеновцев, словно россыпь ромашек раскинувшиеся вдоль тутошней пасеки.       — Лучше всех … вот только о тебе каждый божий день справиться изволят – беспокоятся, кабы тебя бюрократия со всех сторон не удушила, а ты сам не утонул в ворохе государственных дел, — отзывается Лефорт, не поднимая головы.       В ответ я заливаюсь нервным хохотом и говорю:       — Уж до такого, надеюсь, не дойдет.       Приметивши умелое владение Карла своею кобылицей, Франц Яковлевич изумленно вытягивается, а вопрос сам ссыпается с его уст:       — Где ты выучился так кататься для своего-то возраста, м-м?       — А меня герр Лиллье научил! Он та-а-акой добрый, вы ажно не представлять себе!.. Ой, а знаете что? — мы с неподдельным интересом переглядываемся. — Все сказать хотеть… ваша Софа Алексеевна страсть как похожа на портер дамы, кой мне папа показывать!       — Какой дамы?       — Бабушки Христины.       «Подумать только… оная распутная девка еще жить смеет! Так судьба ее и не наказала ажно за богохульство, отречение от короны, да и за разгульный образ жизни, в конце-то концов! Дочь Снежного Короля имела все шансы сделать Швецию не только непобедимой, но и воистину крепкой и стабильной, но променяла родимую землю на пьянки, разгулы да утехи. Ах, нынче ж в Европе оное меценатством кличут, а не моральным разложением личности… Эх, видал бы ее Густав Адольф… хотя нет, такой агонии я ему не пожелаю. Все-тки славный был воин. Ох, как же чудно вышло, что Карл не пошел в бабку свою, а то вести хотя бы мало-мальский диалог со шведами было бы мне далече в тягость».       — Ох… — мы с Лефортом дружно расплываемся в многозначительной улыбке, вспоминая, насколько у нас Софа все же королева страшной красоты.