Железная голова, медузьи мозги

      10 июля, 1688 год.       После полудня в Белокаменном кремле, Москва.       Софья Алексеевна.       Рассекая привольными ветрами распахнутое небо глубинно-голубого цвета, день озаряет московские пределы, окруженные стройными городскими стенами из алого кирпича – отблески солнечного зенита делают карминовые форпосты и башни еще более ярко-красными: да такими, будто на них запеклась бравая русская кровь.       Я, приподнявши полы парадного кружевного платья, ловко соскакиваю с теремной лестницы, попутно окрикивая по всему двору верных дьячков, кои совсем не стыдятся опаздывать на службу, ажно хоть у нас и праздная дата – прием свеев, чей зодчий в сопровождении канцлера Оксеншерны все стыдится подойти ко двору… а говорят еще, шведские подданные пунктуальны, пф-ф, скажут тоже!       — Алексей Прокофьевич, подойдите-ка! — завидевши дьяка, я помахиваю тому шелковым платочком с вышивкой маков, привлекая внимание и подзывая тем самым к себе. А то не пристало девице, тем паче, моего статуса, самолично тратить ценнейший на своем веку ресурс – время – на таких, как он.       — Царевна-матушка, а я вас ведь всюду разыскивал! — блаженно схватившись за сердце, выпаливает Шакловитый.       «Вот же лжец льстивый! Как он вообще до думного дьяка дослужился-то? Хотя нынче, откровенно говоря, мне любая поддержка в радость… особенно, егда речь заходит о столь почтенных личностях, слепо и беспрекословно служивших покойному батюшке».       Что меня всегда забавляло в Шакловитом, так се однозначно его безответная любовь к роскоши и власти, коей он никогда не смел сыскать; теперь же, ставши кем-то, он пуще жизни держится за свое место, тем самым отказываясь от прочих прелестей, коими его могла бы вознаградить судьба в качестве утешительного приза, ибо высшей награды Алексей Прокофьевич не заслужил бы никогда: слишком уж он невзрачен, хотя завсегда пытается доказать обратное.       Такие люди всегда вызывали во мне лишь недоумение и безудержный смех: неужто столь немила тебе жизнь, что ты аж деревянный стульчак в тереме ставишь выше семьи, коя сделала тебя человеком?       — И по какому делу ты имел честь ко мне обратиться?       — Так свеи, царевна-матушка, вас уж битый час разыскивают, челом бить изволят! Оный их драбант… как же его звать? Вольцфельт, что ль?.. А не важно! Так вот, служилый чуть ли не в истерике послал меня за королевичем Карлом, дескать, надобно что-то сей же час передать в Стокгольм. Я, значит, послушался его, пришел в опочивальню, а мальчонки и след простыл…       — А здесь ты тогда чего забыл? Аль полагаешь, будто Его Высочество по сеновалам, подобно тебе вместо службы, в свободное время шастает?       — Уж не обессудьте, Софья Алексеевна, но боязно мне к свеям в одиночку-то… они ж злющие теперь в своих палатах: никто окромя данки их сутками не покидает! Словно нелюбо им у нас что-то, матушка…       — Раскинь мозгами, дьяк! Ясное дело, они недовольны: земля неродная, принимают их из-за предвзятости посланцев старой закалки, заставших Кардисский мир, холодно, с опаской, хотя се и не первый их визит, обычаи все равно новые, вера чужая – им ажно помолиться негде; так теперь их единственная опора, мало-мальски говорящая по-местному, коя хоть сколько-нибудь внушала надежду на мирное сосуществование с «варварами», бесследно исчезла прямо из дворца! Они, я тебе по секрету скажу, еще смиренно держатся – я бы на их месте уже лично пришла с челобитной аль бунт подняла!       — А может, они и пришли, просто вы здесь, ну и…       — Твоя взяла, умник. Ступай за мной в тронный зал, помощь мне твоя супротив разъяренных шведских гостей сподручной будет.       И, словно все звезды для нас сошлись, стоит нам малость поскрипеть массивными дубовыми дверями да добраться до второго этажа, чья слава со своей затейливой царской комнатой с двойным троном дошла уже и до Европы, я тонким слухом улавливаю шведский гогот, свист и выкрики со стороны приемной залы.       Я вздыхаю, встревоженно крещусь, вспоминаю парочку дружеских напутствий на шведском языке, кои можно было бы выдать в присутствии делегации, и, убедившись, что Шакловитый все еще с запыхавшимся видом плетется за мною для мнимой поддержки, царственно и величаво распахиваю ажурные дверные ставни с узорами деревов, снежинок да соцветий в духе Строгановской школы. Все присутствующие, а именно, посланцы в размере семи штук, четверо драбантов, фрейлина Хельгиг да королева Ульрика, тут же встают.       — Здравствуйте, друзья заморские, прошу меня простить за непунктуальность: в Москве оставались неулаженными некие дела, — сложивши руки на груди, я безэмоционально проговариваю оные слова по-шведски и с могучим взглядом, обращенным в черствые, меланхоличные, но по-своему кроткие и доверительные души свеев, ненавязчиво подкрадываюсь к тронам и продолжаю: — Я наслышана о ваших невзгодах… так просветите же, мое внимание обращено к вам!       — Ваше Царское Величество, — с вожделением смакуя каждое слово, возносит дипломат, — наша беда напрямую касается вас! Вот, почему мы здесь столь полным составом…       — Я вас слушаю, господа.       — Давеча ваш слуга, я полагаю, вон тот, — едва сдерживаясь от смеха, я с интересом киваю, обернувшись на Шакловитого, чье лицо оказалось прямо на пути искривленного пальца трупного цвета, принадлежащего посланнику, — … был послан мадам Ульрикой Элеонорой за Его Императорским Высочеством Карлом, коего сиюминутно желал видеть господин посол, но наш будущий суверен пропал! Да, вот так просто из своей комнаты! Мы весь дворец на уши подняли, приказы ваши перевернули, обошли конюшни, двор, сады, а прочие ливгардцы за посадником поспешили, дабы город обыскать… уж вы-то хотя бы помогите нам, государыня!       «За столь отчаянными мольбами безутешного подданного шведской короны всецело кроется опасность: от моей реакции целиком и полностью будет зависеть наша репутация в Стокгольме, а значит, и наши отношения! Ну не могу же я признаться свеям, что мы не уследили за их королевичем?! Хорошо еще, они не знают, что Оксеншерна запаздывает, а то бы точно истерику закатили…»       — Кхм, я знаю, ваш Карл в порядке. Вероятно, он с одной из наших богомолок: те чертовски любят показывать гостям окрестности! Девица оная помогает нам с Петром и Ванюшей заботиться о нашем юном госте, так что она лучшая, кому можно было бы доверить нечто столь ценное… но ежели ваше беспокойство все равно не знает предела, я могу переговорить со стрельцами аль посадскими людьми – клянусь, хоть кто-то из них молвит, что давеча видал по-европейски одетого мальчишку с нянечкой либо у кремлевского ансамбля, либо где-нибудь на рынке!       — Ох, нам стало в сто крат спокойней, коль вы так уверены, — кротко, но все еще недоверчиво молвит королева Ульрика.       «Ну держись, Петрушенька, теперь-то ты точно влип по самые не горюй!»       Вдруг яко гром среди ясного неба распахиваются двери, а в зал со всей дури влетает и сам Петр Алексеевич, введя за руку Карла. Завидевши нас, мой недалекий братец резко замолкает, встряхивается, а его лицо вмиг багровеет аж до кончиков ушей.       — Д-доброго дня, суд-дари послы, сестр-рица Софья… — невнятно проговаривает он на русском, вызвавши своими словами у свеев лишь замешательство.       — Морша! — радостно вскрикивает Карл и бросается обнимать мать. Тогда я, дождавшись окончания идиллической сцены семейного воссоединения, подвожу мальчишку к себе да со всей избирательностью оглядываю, словно выбирая новый ковер в собственную светлицу. Внезапно мой орлиный взгляд падает на кусочек атласной ткани цвета грозового неба, обернутый вокруг шеи шведского королевича. Поразмысливши малость, я вздрагиваю, осознавши, что оной повязки утром не было.       Да и вообще, Карловское облачение оставляет нынче желать лучшего: сюртучок весь в пыльных серых пятнах да травяных следах, а на рукаве и чуть выше груди, где утром была присобачена прелестная брошка, зияет дырка; по всему лицу мальчика женской пудрой запрятаны ссадины да порезы, а оная полоска ткани на шее все равно не скрывает в должной мере набухший ожог, словно бы оставленный пороховым ружьем… что-то приключилось во время их вылазки в Немецкую слободу, нет сомненья. И Господь мне подсказывает, будто Петруша мне скоро точно расскажет, что именно.       Петр Алексеевич наверняка отчаянно надеялся, что до владычицы московской земли столь потешные новости об их утреннем «побеге» не дойдут, однако еще караульщик-то кремлевский в девятом часу мне доложил, как видел оных детишек покидающими город через мост к Кукую. Да и неужто я бы во время беседы с Шакловитым не застала Лефорта, крадущегося у стен?       — Что, позвольте, все оное значит? — вспыхивает свейский посланник.       — Видимо, прогулку решили завершить досрочно, а посему… — принимаюсь было оправдываться я.       — Ох, мы все поняли, Ваше Величество, — недоверчиво отмахивается в ответ дипломат, понимая, что дела обстоят иначе. — А сейчас изволим откланяться и украсть у вас Его Императорское Высочество на беседу к господину послу, но не тревожьтесь: мы воротимся уже скоро.       — В добрый путь, — я учтиво кланяюсь, провожая взглядом досточтимую делегацию.       — Счастливо! — в оный же миг выпаливает Петр.       И мы с братом остаемся одни в стенах, душащих от одной лишь мысли о том, сколько судеб было перечеркнуто в сем зале, сколько людей полегло, сколько судьбоносных решений принимала Москва… воистину великое наследие, ажно коль страницы учебников по истории впитали в себя невинную и несправедливую кровь, особенно егда речь заходит об оном зале.       В безмолвии мы медленно обходим друг друга, словно ястребы, готовящиеся захватить добычу, аль безрассудные дуэлянты перед решающим уколом. Наши глаза сталкиваются и становятся пронзительными, до ужаса колкими да пугающими.       Мы кричим друг на друга, бьем со страшной силой, душим, сжимая в кулак хрупкие шейные хрящики, но сами не видим сего. Подобный миг, егда мы двигаемся, – лишь маловажный эпизод борьбы не просто двоих людей, а миров, полностью противоположных, чьи мысли схожи лишь в одном: не должно жить привольно одному, покуда жив еще другой.       Петруша понимает, что виноват. Осознает, что оным все и кончится, не успевши начаться, – вот и боится меня нынче. Коль не боялся б, давно врезал бы мне промеж глаз. Несмотря на до боли безнадежную беспечность, Петр Алексеевич однозначно ведает последствиями…       Внезапно я решаю остановиться, чем вгоняю братца в замешательство. Вот он и попался.       — Ответь мне, Петруш, зачем? Зачем вы все оное устроили?! Нет, скорее зачем ты сим путем устроил, ибо что спрашивать-то с шестилетнего ребенка, кой едва понимает по-русски?..       — Ты бы не дала добро! Я только желал свидеться с товарищами из Слободы да познакомить с ними Карла. Сама ж говорила нам с Ванькой, какая удача, что будущий свейский король благосклонно относится к России…       — Не путай, мальчик мой, что я тебе велела, а что нет: показать королевичу все прелести Россиюшки – было, сбегать с торжества аккурат перед визитом канцлера и позорить честь родины – не было. Однако се и не важно уже – содеянного не воротишь, не в моих силах тебя судить… Только помни одно: править дано в обозримом будущем ой не мне и ажно не больному Ваньке – тебе, Петруш, твоей скоро станет московская земля! Поминай мои слова впредь, вновь безоружно выступая супротив вражин да прикрываясь невинным телом.       — Все было не так.       — Тогда поведай же сестрице, как было на самом деле, ибо нет шанса более меня обмануть – я собственными глазами видала Лефорта вашего, кой давеча ошивался у околицы! Стало быть, и вправду оба в Слободе были… — полушепотом отчеканиваю я и, лукаво взглянувши на брата, усаживаюсь на боярский стул с высоченной спинкой.       — Татары, Софьюшка, то были… я да Карл всего-то в Слободу ехали, а они и завели свою песню, дескать, продали мы родимую землю, ибо с басурманами якшаемся, далече дружно взялись за клинки, порезать нас вздумавши, ну а мы попросту защищались. Вот и защитились на свою голову: четверых прибили, а прочие двое в заросли упрятались и, видать, укрылись раны зализывать.       — В оном случае, я поняла, как Карл получил то, что у него на лице.       — Не совсем: после боя я ему брошку по кустам искал, а тот с ножичком играться изволил – что вышло, то вышло…       — Оставить на тебя ребенка – уму непостижимо! Однако не устану повторять: содеянного не воротишь… Ладно, дела свейские я возьму на себя на сей раз – уступлю вам, так что тебе должно лишь до свеев дойти, Карла забрать да с Ванюшей время провести, покамест тот еще в здравии, а то у меня совсем на него времени нет! Посланников да Оксеншерну же я сама развлеку, посему ступай же с Богом, братец, не беспокойся за меня, только к ужину званому возвращайтесь, дабы гостей не драконить.       — Но Софья… — видно, как совестно ему стало: более Петруша не глядит мне в очи с презрением и жаждой отмщения за позор перед шведами, сей взор сменился виноватым, но я более не уступлю – коль хочет ребячеством промышлять, так и пускай, мне-то что.       — Ступай, я сказала. Спаси же скорей Карла от удушья чопорностью и фальшивостью свейской бюрократии!       — Эх… ну что ж, бегу, сестрица! — и с оными словами Петрушка словно вихрь выскакивает из боярского зала: ему лишь дай повод – он сей же час от Кремля как от огня бежит. Но сейчас тем лучше, коль я благодаря его нескромной услуге смогу сосредоточиться на действительно значимых делишках…       

* * *

      Петр Романов.       На сей раз удача на моей стороне, ибо встреча с Софой ажно не кончилась пострижением меня в монахи или применением плети, хотя я бы на месте владычицы именно се и сотворил с таким мерзавцем как я. Однако теперь, как, верно, и ожидала царевна, я и вправду едва ли чувствую той холодности, коя прослеживалась в нас обоих вплоть до вчерашнего вечера в течение долгих недель – видать, очередной приезд шведов бесспорно встряхнул и развеселил ее, посему за восстановление отношений с сестрицей мне все-таки свейскую делегацию надобно отблагодарить!       Описывая круги вокруг надоевшего кремлевского ансамбля в попытках выйти к Грановитой палате, где нынче у нас Посольский приказ, я невольно задумываюсь о наболевшем: о ярких чувствах, о нераскрытых тайнах, об окрестных сплетнях, деревенских интригах, и, что немаловажно, о власти…       Но мыслям тем не суждено хоть как-то распоясаться да повисеть подолгу в моей дурной головушке, ибо уже вскоре я достигаю-таки злосчастного здания, кое, честно говоря, опознать среди вороха одинаковых церквушек становится едва ли тяжелым делом.       Выглянувши из-за угла, за коим как раз-таки виднеется внутренний двор той самой Грановитой палаты, я вмиг отдергиваю сам себя, ибо едва-едва замечаю кучку свеев аршинах в десяти от себя, столпившихся вокруг Карла. Глубинный божий голос заставляет не выступить напрямую, дабы показать себя, а засесть инкогнито и понаблюдать – мы хоть и союзники, но есть в них нечто чужое, будто бы недоброе. Стало быть, надобно свои доводы подтвердить.       — Ваше Высочество, — проговаривает королевский адъютант на своем шведском, — мы искренне настаиваем, чтобы вы прекратили всяческие сношения с Романовыми. Ваш отец находит для вас просторы Европы куда более перспективными…       — Ни за что на свете! — выпаливает Карл. — Пускай папа знает, что я никуда отсюда не хочу уезжать, ажно коль он заставит вас забрать меня! Мне здесь столь хорошо, что раньше августа мы с мамочкой не воротимся!..       — Но разве вы хотите разочаровать двор, кой так на вас рассчитывает?       — Соглядатаем меня сделать хотите?! Не бывать сему! — резким выпадом отзывается шведский королевич.       — Вы только не кричите столь громко, Ваше Высочество, не то кто-нибудь может нас подслушать, — картинно вздыхает какой-то атташе.       — Ну и пусть! Вам-то что?       — Московитское правительство – не лучший исход для ведения дел на нашем уровне, — высокомерно задравши нос, вторит своему подчиненному сударь Фредерик Клёкт – посольский советник, знакомый мне по всяким мелким договорам да нудным заседаниям в Боярском зале. Мда, такие слова я уж точно не позабуду! А как льстил нам, одаривая своими бесполезными подсвечниками, а какое будущее пророчил! Тьфу, вот же лицемерная псина, яко и все прочие здешние свеи! Надеюсь, хоть малявка окажется благоразумней своих соотечественников…       — «Московитское» вы сказали? — тут же переспрашивает Карл, не оставшись в стороне после такого заявления. — Пожалуйста, герр Клёкт, никогда-никогда не отзывайтесь о наших русских друзьях столь грубо, иначе моя благосклонность к вам на сем и закончится!       — Пустой разговор, Ваше Высочество, посему ступайте прочь, но попомните наши слова: рюссе вас еще разочаруют.       Стоит лишь будущему шведскому суверену со своей свитой в лице гувернантки, двоих ливгардцев да сенной девицы, несущей узелок с вещичками королевича, удалиться в сторону теремного дома нашего покойного отца, где и сейчас частенько проводит свои деньки Ванюша, посланцы все не желают униматься и лишь пуще принимаются витийствовать, выискивая предателя среди своих:       — У Его Высочества появился акцент… — встревоженно замечает фрейлина королевы Ульрики, заткнувши себе ладонью рот, словно пытаясь скрыть свое словесное цунами перед всеми. — Его Величество ведь нас заживо закопает!       — Ничего, барышня, не печальтесь – все образуется, — с укором глядя вслед Карловскому эскорту, проговаривает Клёкт.       

* * *

      Четверть часа спустя.       Грохот двойных дверей, размашисто ударившихся о стены, поднимает на уши всех присутствующих в большом диванном зале, посему мое появление вызывает как никогда бурные эмоции у свеев, наводнивших терем.       — Ваше Царское Высочество, — поприветствовавши меня легким кивком, молвит шведская сенная девица, при сем не переставая расчесывать кудри Карлу. — Чего вам угодно?       — Вообще-то, я хотел бы повидаться с вашим королевичем.       — Как пожелаете, — доведя нижние прядки до совершенства, сударыня низко кланяется, отступает в сторону и вскоре вовсе удаляется за порог.       — Петер, здравствуй! — едва завидевши меня, мальчишка вскакивает с табуретки и устремляется в мою сторону.       — Помнишь, мы Ваньке обещали прогулку? — на мои слова Карл заинтересованно поднимает очи, отчего те отзываются озорным блеском, словно сотканным из осколков сотен кристалликов льда, и всем своим видом соглашается с моим заявлением. — Стало быть, надобно свое обещание исполнить, не так ли?       — Эксакт, Петер!       На том и решивши, мы огибаем палаты, поднимаемся по винтовой лесенке да наконец останавливаемся возле Ваниной светлицы, но постучать я не решаюсь, меня словно гнетет нечто внутри: вмиг охватывает страх, да столь сильный, что едва ли дает дышать. А переживания мои становятся столь ясны, что ажно Карл замечает, что со мной что-то не так, и принимается таращиться на мои фамильные перстни да теребить полы кунтуша, нашептывая мне какие-то слова по-шведски. В ответ я лишь пожимаю плечами и безмолвно опускаю ладонь на шероховатую, с засечками поверхность двери, пронизанную частичками декоративного векового дуба, а вскоре, осмелевши, робко стучу и вскрикиваю на весь коридор:       — Ванюш, открой! С вестями к тебе братья твои сердечные прибыли!       — Заходите, коль пришли, — раздается изнутри глас Ивана Алексеевича.       Мы переступаем порог, оказавшись тем самым в опочивальне дражайшего братца, коя уже долгое время усилиями богомолок да царского лекаря превратилась в уединенную палату, откуда отныне исходит более не аромат цветов, а смрад от целебных трав, разбавленного спирта да мазей, без коих я Ванюшу уже не видывал очень-очень давно.       Все изножье добротной еловой постельки увешано тряпьем, вымоченным в козьем молоке да смеси из котелка подле, ставни запечатаны ажно и в такое пекло, а у резного рундука стоит медицинская тележка, собственно, и источающая оную вонищу.       — Господи, как ты живешь тут?! Так и зачахнуть недолго! — выпаливаю я, едва уловивши взор брата, сидящего на кровати за книжкой. На си слова Ванька лишь покачивает головой, склонивши ее на плечо, но не молвит ничегошеньки в ответ. — Давай-ка ставенки распахну, не то загнешься да завянешь яки старая роза.       — Ох, и вправду… что-то я прежде не замечал сего, — бормочет Ваня, слабо улыбнувшись. — Здравствуй, Петруш, и… ты тоже, Карл.       — Тебе плохо, Ванечка? — шведский королевич запрыгивает на кровать и бережно берет за руку несчастного Ваньку, а, пересчитавши у него пальцы на обеих руках и убедившись, что их ровно десятка, вздрагивает и всхлипывает, говоря: — Жар…       — Знаю-знаю, Карл, но доколе важно се? Не желаю и думать об оном, посему давайте прогуляемся! За меня не беспокойтесь, — найдя поддержки у нашего гостя, Ванюша неторопливо встает с постели и, походя взад-вперед, неуклюжими шагами ковыляет к своим закромам из рундучка.       — Да ты сам себя-то видал, а Вань? Ты весь горишь! Оставайся-ка лучше у дома.       — Не могу я! Нам еще столько надобно вытворить: собрать землянику в полях, прогуляться верхом по граду-Москве, искупаться в речушке, наловить лягушек, а то так и лето кончится! Наскучило мне сидеть в четырех стенах… сжалься, Петруш, возьми и меня с вами на прогулку, пожалуйста-пожалуйста!       — Эх, Ванечка… Бог с тобой, собирайся, только слово с тебя честное возьму: едва-едва дурно станется, мы тут же в светлицу воротимся да чем-нибудь здесь вместе займемся, дабы не оставлять тебя одного.       — Добро, я согласен.       

* * *

      Июльское солнце, дерзко осмеливаясь то и дело пощипывать нам очи по пути к ручью, знаменует скорое наступление вечера – близится и свейское торжество, и служба церковная, но нас сие едва ли касается, ибо мы в отречении от мирских забот продолжаем наш неспешный путь вдоль полей, временами озираясь по сторонам и взволнованно переглядываясь.       Взобравшись на холм, мы аж замираем, заглядевшись на красоты Москвы: солнечный свет становится столь ярким, что некогда бурая степная трава озаряется перламутровым сиянием, горстками рябятся пушистые ели, тоненькие осинки да ветвистые березки. Длань реки, вырисовывая круг за горизонтом, плещется и блестит пузырной волной – пламя жизни и вековечного природного владычества поражает своим дивным отзвуком, чьими свидетелями мы нечаянно стали, как будто бы помешавши тем самым великим делам Матушки-природы.       — Вау… — только и удается вымолвить Карлу. — Воистину красота!       — А то! Где ж еще теперь такое увидишь?       Раскинувши руки, я, волнуя безмятежные просторы своим смехом, погружаюсь в объятья знойного ветерка, чье колыханье отзывается ажно в самых глубинных уголках моей душеньки. Доколе прекрасна Россия!       — И вправду диво, — Ванька усаживается на траву и принимается щекотать себе лицо колосками ржи. — Может, останемся еще ненадолго?       — Ну полно тебе, Ванюш, наглядимся еще по дороге!.. Лягушки ждать нас не будут!       — Твоя правда.       

* * *

      Близится ручей. Мы спрыгиваем в овраг и спускаемся к воде. Единственное, что неизбежно омрачает поход, – Карловский парадный сюртук, кой целиком и полностью испорчен. Полагаю, свеи за него у меня однозначно спросят, ибо ажно и сенная девица Гудрун говаривала, что пошит он был королевичу специально для всякого рода торжеств, посему порче не подлежит.       — Ты чего мрачный такой, Петруш? Мертвеца, кхе-кхе, увидал? — с доброй усмешкой спрашивает Ванька. Ажно он буквально ожил, стоило нам только оставить за своими спинами злосчастную столицу – будто очнулся от векового сна.       — Ну ты взгляни на него, Ванюш! — я, всплескивая руками, киваю на Карла. — Вместе с нами изгваздался в грязи, будь она неладна! Закопают меня-таки свеи заживо, егда увидят сие безобразие…       — Не печалься, все отмоем, как только воротимся в терем. Лучше пораскинь мозгами да помоги придумать, как лягушек ловить, а то они вон какие прыткие!       С оными словами Ваня предпринимает тщетную попытку запугать несчастных жаб кривой веточкой, добытой в низине. Егда сия затея не удается, он решает идти ва-банк: забирается на трухлявый пень на небольшом возвышении и спрыгивает оттуда, всем своим весом навалившись прямо на лягушек! Самые проворные бросаются врассыпную, но одной твари удается угодить в Ванькин капкан – а именно, кулечек, собранный руками.       Морщась оттого, что тварюга склизкая, а также до сих пор борется за жизнь, Ванюшка забрасывает жабу в заранее приготовленную корзину и накрывает льняным саваном. Мне лишь отдаленно удается воочию узреть, что там за лягушка-то такая; а я вам без стеснения скажу, там всем жабам жаба: упитанная, ярко-зеленого цвета да с крапинками по всему телу – объеденье!       — Молодчина, Ванюш! Так ей!       — Фу-у! — фыркает Карл, отшатываясь от корзинки. — Какая мерзость!       — Никакая там не мерзость, а истинный жабий король! — со всей серьезностью в лице горжусь Ванькиной находкой я. — Ты-то тоже наверняка его видал: большущий да с экими лапищами! Неужто у вас не водятся такие твари?       — Не-а.       — Тьфу ты! Вот живете вы в своей Швеции да не знаете, каких красавиц у ручья найти можно! Стыдоба, да и только, правда, Вань?       — Угу, — отзывается Иван Алексеевич, выжидая в зарослях камышей, покуда жабы не соизволят подобраться к нему поближе, дабы нашей пленнице подругу аль муженька раздобыть.       Я блаженно заваливаюсь в траву, несмотря на то что маменька точно не желала бы видеть изгвазданным в грязи мой парадный кунтуш, по-ляхски украшенный вышивкой цветов. Все чудится таким крохотным, но в тот же миг громадным – мы хозяева своей жизни, однако пешки в игривых ручонках судьбы: никогда не знаешь, где по ее воле окажешься, кого встретишь да с кем поведешься.       Такие же привольные, но сомнительные, объятые вереницей спесивых просветов неба, облачные клубы, вздымаясь и волнуясь под властью ветров, открывают нам взор на все перипетии небосклона, словно божественная лужайка заслоняющего собой россыпи звезд, кои обязательно низвергнутся оной ночью, ибо небо-то ясное, безбрежно голубое, будто прорезь бесконечности: в нем так и хочется утонуть.       И вдруг яко майский снег наш покой нарушает какая-то возня: сперва топот копыт, канонада из длинностволых мушкетов, крики, гогот, стрельба… мы тут же укрываемся в овраге подле зарослей камыша да крапивника, где еще пару минут назад Ванька лягушек кошмарил.       — Помочь надобно… — выбравшись из-за наших спин, шепчет Карл.       — Помочь? Да ты в своем уме?! Кому ты там помогать собрался? — отмахнувшись, возмущается Ванька.       Я же держу ухо востро и задумчиво вкушаю дельце, творящееся наверху – подле тракта. Мой тонкий слух, вычленяя самое ценное, улавливает голоса на родимом языке, а еще один, что примечательней, на иноземном.       — Прав малявка, Вань, там кому-то и вправду сподручной была бы подмога. Ну-ка кончай репу чесать, идем на выручку!       — Тьфу ты, Петруш, опять в подлости вовлекаешь нас!       — Никакие се не подлости, не выдумывай!.. Мы ли не цари в самом деле, коль человеку в нужде помочь не можем! Впрочем, дело ждать не любит, коли не желаешь, я сам пойду.       — Эй, Петер, я с тобой! — вмешивается шведский королевич, следом за мной карабкаясь по крапиве в потугах выбраться из оврага.       — Куда! Постойте ж вы, бессовестные! — Иван Алексеевич спешит за нами.       Чуть вдалеке от оврага нашему взору открывается преинтересная картина: вот немецкая торговая карета, развороченная и разграбленная, посреди тракта, ее испуганная лошадка возмущенно ржет, пока тройка нехристей опустошает сундуки с иноземскими ценностями – шелками, винами, пряностями да расписными диковинками, а еще двое их пособников запугивают несчастного торгаша в вельветовом жюстокоре, жилете да беленьких кюлотах с рюшками – стало быть, оный несчастный – француз.       В сей ситуации не вмешаться с нашей стороны было бы попросту стыдно по отношению к заморскому гостю: коли в здравии на родину воротится, так и будет всем делиться россказнями о том, что, дескать, русские – дикари неотесанные, только и ведающие как обозы грабить… посему, подобравшись к карете, я тут же принимаюсь витийствовать, обративши тем самым на себя внимание как супостатов, так и бедного европейца:       — Чего это здесь делается, люди добрые? Вы отчего так запугали мужика, что он аж белее муки стал?       В ответ на нежданное появление нас с Карлом и подоспевшим Ванюшкой разбойники встревоженно переглядываются, водят носами туда-сюда и наконец самый смелый из них выдает:       — Никого мы не запугивали, не боись ты так… И вообще, какое вам, малявки, дело до того, с кем и как мы беседу ведем? Мы, казаки, народ вольный – где хотим, там и ошиваемся.       — Казаки, значит… — вслух размышляю я. — А ответьте мне тогда, братцы, почто ваш «друг» столь сильно перепугался?       — Так он нас не понимает! — оправдывается другой сердюк, — … мы-то диалог с иноземцем завести изволили, дабы свою доброту показать честному человеку – чтоб понимал чужестранец, какой доброжелательный народ на Руси живет!       — А он, значит, от большой щедрости вам в свой обоз залезть позволил? — не отстает от моих возмущений Ванька, только в его словах, в отличие от моих боязливых намеков, дипломатией ажно и близко не пахнет.       — Ну хватит! — из кустов высовывается куда более непочтительный, грубый и надменный вояка – авторитетный малый, ажно вид его о сем говорит: пышная папаха с перьями, расшитый ляхский кунтуш, соболья жилетка, помпезные сапожки, приличный мушкет на поясе. — Чего ж мы с вами, люд вольный, перед какими-то хлопцами отчитываемся? Не вашего ума дело се, так что ступайте прочь с миром, покамест и вам дубиной по башке не прилетело!       — Никак не смеем уйти, ибо за гостей наших закордонских поручиться обязаны.       — Царские, стало быть? Ну-ну… А я-то думаю, отчего в вас кипит такая отчаянная самоотверженность и глупость? — мерзопакостная атаманская морда, изрезанная шрамами, с отвращением оглядывает нас.       — Сей мальчишка, по-твоему, Пилип Степаныч, тоже из Романовских? — другой казак-грубиян кивает на Карла и его иноземную рясу.       — Из Романовских аль не из Романовских – значения не имеет… все равно мне. Ну и чего вам надобно-то от нас? Пришли направить нас на путь божий, аль заступиться за оного француза? Лучше возвращайтесь в свой терем, покуда руки-ноги целы. Дважды повторять не стану – тогда пеняйте на себя, вы сами на сие шли.       — Да будет вам известно, сударь атаман, что мы с сим честным мужем, — я похлопываю Ванечку по плечу, — вами чрез пару лет править станем, а вы-то отчего ведете себя так, а, Пилип Степаныч, аль как вас там звать? Француза велю немедля отпустить, ценности его на место возвратить, а самим в Сечь к прочим сердюкам убраться.       — Пилип Степаныч, — тихонько спрашивает один из казаков, — а может, все-таки уйдем отсюдова? Чего нам дался сей иноземец-то, в самом деле?       — Послушайте своего боевого товарища, — хладнокровно, но не скрывая озорного блеска в очах, произносит Карл. — Он мудр, воистину.       Вся шестерка казаков, как и их атаман, едва-едва услышавши голос шведа, охают и дивуются.       — Се ведь…       — Тоже иноземец, — киваю я, — порядочный, яко и оный француз. Более того, порядочней многих из ваших будет: обычаи наши уважает, русский учит да прочих европейцев так и манит – дескать, свеям удалось, так отчего же мы не можем обуздать Россиюшку?       Пилип Степаныч щурится, презрительно фыркает, отбрасывает в сторону пола своего кунтуша да хмурится, склонивши брови. И наконец молвит:       — Пускай. Уйдем, царевич, но не просто так – твое дело нынче замолвить за нас словечко перед сестрицею: дескать, есть такой-то Филипп Степаныч Орлик, казачий атаман, подвигами ратными известный, что из Вильно прибыл знания да всяческие диковинки из Европы нести. Коль заинтересует, так пускай пошлет царевна весточку в вильнский иезуитский коллегиум – мне только в радость московским служить.       «Не похож он на сердюка, честно говоря: что ж за сердюк-то такой, коль он мало того, что католиками воспитан, так еще и в Речи Посполитой взращен? Шляхтич обыкновенный, видать, а не какой ни казачий герой. Однако столь завораживающая и нетипичная для здешних мест персона определенно покажется Софе Алексеевне любопытной, посему расскажу о нем, так уж и быть».       — Добро, напишите царевне письмо сами, а иноземцу немедля отдайте его вещи.       Казаки нехотя возвращают товары француза в ящики возле его кареты, а сами начинают рассаживаться по коням, хмуро бурча что-то недоброе себе под нос, явно оттого, что сегодня остались без добычи.       — Бывай, царевич Петр, мы не забудем вашей щедрости.       Филипп Степаныч да его свита уже чрез несколько мгновений достигают холмов, за коими и скрываются, оставивши нас наедине с торговцем.       — Мерси боку, мои юные друзья! — восклицает француз с ярким акцентом. — Я… есть обязан вам, Ваше Царское Высочество и… ваш премилый братец. Как бишь вас?       Понявши, что речь идет именно о нем, Карл с сияющими очами, словно ожидая сего всю свою жизнь, приветственно кланяется путнику, пожимает ему руку и гордо, яко лев, выпаливает:       — Кхм-кхм, герр франсманн, Карл из Клейбургской ветви рода Пфальцских князей Цвайбрюккен, кронпринц Шведской империи к вашим услугам.       «Должно быть, именно оные слова из всех прочих в русском языке он выучил наиболее тщательно».       — Ах, а я-то быть прав-прав! — радостно выпаливает француз. — Знал, что не столь дика Россия, как говаривали у нас! Вон какие гости важные тута! Что ж, быть знакомы, Ваше Высочество, меня звать Жозеф Лопес де Бризе, я магнат, купец, музыкант, художник, королевский адъютант – столько чинов, не перечесть!.. А вы двое, значит-са, Иван и Петр, те самые юные цари! Какая прелесть!       — Славно, что мы вас встретили, не так ли? — лукаво произносит Ванька.       — А то! Спасти меня, убогого! По гроб вам обязан теперь!       — И надолго вы у нас задержитесь?       — Видимо, очень-очень надолго! Столько всего изучить должно – вы-то всех ваших премудростей не замечаете, а мы в Европе все ими дивуемся, да и только…       — Тогда кров даст вам Немецкая Слобода – деревушка иноземцев, таких как вы! — с гордостью возношу я.       — Оу, се было бы прелестно! Только соблаговолить показать мне дорогу, Ваше Высочество.       — Езжайте прямиком по тракту, а от первого форта московского заворачивайте направо, по указателю – там так и будет сказано: «Кукуй», а дальше речушка, за ней лесок, ну и наконец сам Кукуй да Слободка. Зайдите в Австерию да спросите Монсов – они вам устроиться помогут, а далече, егда готовы будете, приходите ко двору в Кремль, где царевна Софья, сестрица моя, аудиенцию вам даст. Товарчики же ваши бояре прикупят – как пить дать, любят нынче такое, — радостно поясняю я, стараясь говорить медленнее, дабы иноземный гость успел осознать и перевести мои слова на свой язык.       — И вновь мерси боку, Ваше Высочество!.. — и, повертевши головой по сторонам да не заприметивши ни лошадей, ни экипажа, с изумлением прибавляет: — А вы-то, спасители мои, сами как до Москвы добираться изволите? Что-то не видно здесь вашего эскорта…       — Нет у нас эскорта, — отзывается Ванька, — мы сами по себе. Где хотим, там и гуляем. И, знаете ли, вас мы спасли только оттого, что здесь гуляли, так что вам крупно повезло, месье.       — Как же так? Где такое ж видано, чтоб Их Высочества гулять без охраны?! — француз в замешательстве почесывает затылок. — Неужели такое возможно? Сэ тре интересант…       С оными словами наш дражайший заморский путник де Бризе выуживает из-за уха карандаш и принимается что-то тщательно записывать в свой журнал, заблаговременно снятый с пояса. Мы же с Карлом да Ванькой лишь дружно переглядываемся и хмыкаем, едва ли заметивши в оной ситуации что-то необычное окромя того, что русские царевичи, свейский королевич да французский торгаш вообще оказались в одном месте. Да не просто где-то, а в предместье Москвы!       Хотя, пожалуй, есть еще одна вещь, коя не дает мне покоя: казаки. Что за казаки? Откуда взялись? Как здесь очутились? Почему столь сговорчивыми оказались? Кто таков оный Пилип Степанович Орлик?       «Сначала татары да каролинцы, а теперь еще и казаки… мда, многовато нам приключений на одну неделю».       — И прежде чем мы уйдем, сударь де Бризе, скажите-ка, откуда оные казаки взялись да чего прицепились к вам? — все-таки решаюсь напоследок полюбопытствовать я, стоит нам получить небольшой денежный презент от француза за его феерическое спасение без единой капли крови.       — А я по чем знать? Разбойники простые – ясное дело. Мой скромный караван для них аки легкая мишень, вот и все…       — Неужто вы не услыхали, — понявши мои намерения, прибавляет Ванюша, — что их атаман – целый шляхтич?! Какие ж они разбойники, в самом деле!       — Не ведать я да ничего из ихнего языка не понять! Ну же, отстать с расспросами, мой ехать уж надо, не то темнеть скоро! — де Бризе отмахивается и принимается хлопотать по своим караванным делам.       — Ну-ну… — Ванька недоверчиво закусывает губу, холодно и беспристрастно проводивши взглядом француза, поспешно упаковавшегося да вскоре ретировавшегося прочь по тракту. — Наврал нам с три короба, братцы… интересно, зачем ему оное?       — Да черт его разберет, — я принюхиваюсь к звенящим монеткам, заработанным за беседу с Орликом на повышенных тонах, приведшей к тому, что сейчас вышеупомянутый закордонный торговец уехал покойно и свободно. Мой наметанный нюх улавливает кислый, однако землистый запах железа – ничем сверхъестественным тут и не пахнет. Буквально.       Недолго раздумывая, мы устремляемся к Кремлю, признавши, что на сегодня с нас довольно веселья, правда ни одной лягушки мы в город так и не принесли. Что ж, надо признать, это не самый печальный исход, учитывая, что стычка с казачьим отрядом могла бы стоить нам гораздо больше…       

* * *

      Однако вместо родного Теремного дворца мы направляемся для начала в белокаменные палаты, нынче занятые свейской делегацией в лице королевских особ, Оксеншерны и его гостей, сенных девиц, каролинцев да специальных посланников, прибывших накануне по «чрезвычайно важным поручениям» к царевне да боярскому двору. Нам показалась разумной идея отвести Карла к своим, учитывая, что свеи давно не оставались с ним наедине – ровно как и я да Ванька друг с другом. Похоже, Карл с нами – едва ли не впервые, надо сказать – солидарен, ибо почти не сопротивляется, а в течение пути я всего шесть раз вместо обычных тридцати с чем-то услыхал от него возмущения по поводу нашего скорого расставания, пускай, ему и суждено продлиться всего лишь до завтрашнего утра.       Прежде всего мы устремляемся в сад, дабы уже через него проникнуть в палаты. Будучи закоренелым посетителем оных палат, могу сказать, что единственное уютное местечко здесь приспособлено для полуофициальных встреч с европейскими гостями: тут и мраморный бельведер, и ажурные теплицы в стиле барокко, и терновые аллеи, и розовые кусты, и фонтан, увенчанный лотосом. «Остров Европы» – именно так романтики кличут оную часть палат – давно уже стал именем нарицательным для тех самых «ярких пятен на серой карте России» вроде той же Немецкой слободы, которые явно не вписываются в архаичный и ажно варварский образ царства. Что ж, не согласиться с оными мыслями невозможно.       Удивительно, но именно бельведер становится местом притяжения гостей в их обсуждениях всего да вся, в чем мы убеждаемся завидевши еще из-за калитки несколько фигур за столом. А услыхавши оттуда звонкий голос шведской королевы Ульрики, мы тихонько приближаемся к ораторам через клумбы да папоротники (которые, кстати, у нас едва ли прижились), дабы не привлекать к себе внимание.       — … Вы ажно себе не представляете, как хорошо будут смотреться наши державы, коль Ингрия отойдет в наше совместное ведение! — кажется, оный говор да рыжеватая борода – единственное, что отличает Алексея Прокофьевича Соковнина от прочих бояр, посему Софьиного сподвижника я признаю из тысячи. Интересно, о чем он нынче толкует?       — Извольте пояснить, что вы имеете в виду, — с подозрением требует Ульрика. — Как прикажете оное понимать?       — У вас, шведов, столько земель пригожих, что мы стали бы по гроб вашими должниками, коль вы поделились бы с нами хотя бы несколькими верстами в устье Невы в благодарность за беспошлинную торговлю и хороший хлеб… — Соковнин выдерживает паузу, словно прикидывая, как продолжить свои речи в более дипломатичной форме. — Тем паче ваша империя без них, может, станет меньше трещать по швам, кто знает.       — Вы не вправе помыкать нашими землями так, как вам заблагорассудится! — вдруг выпаливает Ульрика. — Прибалтику мы никому ни за какие ублажения не уступим, уж поверьте! А вам же, Алексей Прокофьевич, следовало бы отставить свои колкие замечания и признать наконец, что не пристало всей Европе стелиться пред вашим царством! Впрочем, то, что делает Европа, для нас значения не имеет – со Швецией такой номер не пройдет!       — Значит быть войне, ибо еще Его Царское Величество, Иван Четвертый, грезился выйти к морю с запада! А поскольку, уж не серчайте на мою прямоту, единственная причина, почто ́русские полки еще не стоят у балтийских берегов, – это вы, нам попросту не остается иного выхода… — разведя руками, якобы не в состоянии ничего переменить, заключает думный дьяк Шакловитый – один из наиболее влиятельных псов среди гвардии Софьи.       — Т-с-с! Тихо, Карл! — я, заткнувши малявке рот, прижимаю его к пышному розовому кусту. — Кажется, не стоит им мешать.       — И что же теперь, нам сидеть тут до посинения, покамест они не договорят? — фыркает Ванька, усевшись рядом с нами.       — Да уймись же, Вань! — отмахиваюсь я. — У нас тут и так, вон какой возмутительный спор. Так и до войны вправду недалеко, ежели Софьюшка за сие дело не возьмется со всей ответственностью… а коль бросим Карла сейчас, обидится ведь, сам не знаешь, что ль, как оно бывает?       — Ему же чихать на нас, ты только взгляни! Да к тому же… какая, к холопьей бабушке, тут война?! На демагогии все и закончится, как оно обычно бывает!       Я решаю тактично промолчать и вместо оного еще раз шикнуть на Ваньку, намекнувши ему тем самым, что он ведет себя чересчур громко, и нас по его вине могут обнаружить.       — … О, нет, госпожа! Не останавливайтесь – говорите! — бросает все тот же Алексей Прокофьевич Соковнин.       — Я и высказала вам уже все, что думаю о вашем отношении к нам! Точно так же, между прочим, как оное высказали мне вы, Ваша Светлость.       Гавриил Иванович Головкин, третий собеседник Ульрики Элеоноры окромя Фёдора Леонтьевича Шакловитого и Алексея Прокофьевича Соковнина, устало пощипывает морщины меж мохнатыми бровями и, вздохнувши, молвит следующее:       — Ну-ну, спокойней, господа, так мы ни к чему не придем, особенно ежели вас, Ваша Милость, столь сильно ранили честные слова нашего боярина. Воображу, что вы его неправильно поняли, ибо языковой барьер в любом деле останется языковым барьером… стало быть, мой вердикт таков: нужна официальная встреча Ее Царского Величества Софьи Алексеевны с Его Императорским Величеством Карлом Одиннадцатым на нейтральной территории, чей владыка с эскалации сего конфликта никакой прибыли не возымеет. А «переговоры» в садовой беседке навряд ли приведут к чему-либо еще окромя как к разжижению ненависти в правящих родах, вы согласны со мной?       Соковнин, Шакловитый и госпожа Ольденбург, с тяжелым сердцем переступивши через обиды, нехотя кивают.       — Кхм-кхм, я передам Его Величеству ваши слова. А сейчас прошу меня извинить, вынуждена откланяться, — с оными словами Ульрика поднимается с кресла. — Мы с Карлом уедем сей же час, ибо нас… только что вызвали на родину по делу государственной важности.       — Как хотите, сударыня. Сие ваше суверенное право, — укоризненно кивает Шакловитый. В ответ ему датчанка лишь фыркает, не скрывая отвращения к дьяку.       — В таком случае, удачной дороги вам и королевичу Карлу, Ваша Милость, — Головкин первым решается поцеловать руку Ульрики. — Будем непременно ждать вестей из Стокгольма.       Королева, стряхнувши призрачную пылинку с подола пышного черного платья, отступает от бельведера и направляется через тропинку вокруг клумб прямиком к нам. Дабы не показаться излишне любопытными, мы втроем незамедлительно отбегаем к цветникам и делаем вид, будто едва-едва забрели сюда. Уже там нас замечает зоркий глаз Ее Величества.       — Ваше Высочество! Рада вас видеть, — Ульрика Элеонора неторопливо подходит ближе, улыбается нам и обнимает Карла за плечи, прошептавши затем ему нечто на шведском.       — Мы тоже, Ваше Величество, — хором проговариваем мы с Ванькой, присаживаясь в глубоком поклоне.       — О, не стоит, право! Но я польщена вашем трепетным и уважительным отношением ко мне, — еще более широкая улыбка рассекает лицо королевы, и сама она приседает в реверансе, вторя заветам дворцового этикета. Любопытно, что Софья, как-то накануне приезда шведов, рассказала мне о сударыне Ольденбург одну занимательную вещь: никто более в Европе, ажно сам свейский государь, Ульрику королевой не называет. В том числе потому, что во главе Швеции де-факто сидит мать Карла Одиннадцатого, а имеющая большинство в риксдаге группировка Ульрикиной свекрови только подливает масла в огонь. Вот так диво творится за морем!       — Мамочка? Мне вдруг послышалось, или ты сказала, что мы сегодня уезжаем? — встревоженно замечает Карл, похлопывая ресницами.       — Да, гуллунье. Прости, но так нужно. Нам должно помочь папе в столице.       — Но чем помогу я?.. Ты лучше поезжай, а я останусь в России! Василий Васильевич и Софа Алексеевна позаботятся обо мне, — «О, нет, ради бога, я оного не вынесу…» — Пожалуйста-пожалуйста! Здесь так хорошо… тепло, и люди добрые. Я не хочу возвращаться столь скоро!       — Извини, но нет. Ступай сейчас отдыхать, нас ждет долгий путь, — пред уговорами матери Карл, вздохнувши, сдается, но прежде чем уйти, молвит:       — Постой, — и с оными словами мелкий чертенок подбегает к нам и горячо обнимает. Мы так и стоим, склонившись, с минуту, пока Ванька силой не стягивает Карла со своей шеи. — Я буду скучать по вам… — в придачу наследник шведской короны одаривает нас обоих поцелуем в лоб перед тем, как убежать к матери. Не скажу, что мне становится от оного действа противно (как, скажем, Ване), скорее, это кажется… премилым.       Мы не решаемся их сопроводить. Ваня наотрез отказывается бежать следом за повозкой с гостями, как мы делаем, по нашем обыкновению, всяк раз, как посольская делегация или заморская королевская семья покидает Москву. Мне ажно жаль, что мы встретимся не так скоро. И хотя братец повторяет мне изо дня в день не раз: «Они приедут уже в сентябре! Наглядишься еще и на Карла, и на мать его!», мои мысли в душной дымке сомнений вселяют лишь пугающее чувство, что сей визит Ульрики Элеоноры с сыном в Россию был последним в том виде, в коем мы привыкли. Что-то должно случится. И коль должно, то непременно случится. Но только в ту пору, егда никто не будет оного ожидать.