Надломленные

Да воздастся каждому

по делам его.

Металлическая дверь с решеткой захлопнулась, отчаянно лязгнув и разбросав множество нечетких теней по пыльным зеленоватым плиткам пола. Гиппократ Сметвик тяжело дышал, так что все его пухлое тело колыхалось как волны в шторм, а до сих пор спокойные серые глаза под нависшими веками были широко распахнуты. Взгляд его метнулся прежде всего в сторону коридора, освещенного сиротливо висящей на стене единственной свечой, а затем обратился в мрачный угол, где шевелилось что-то живое. У Гиппократа по спине пробежали струйки холодного пота, и он замер, прищурив глаза, без пенсне утратившие способность ясно видеть. Кто-то сидел, развалившись на прикрепленной к стене с помощью массивных цепей металлической скамье, и смеялся надтреснутым высоким смехом, переходящим в сухой надрывный кашель. — К-кто это? — хотел было спросить Гиппократ, схватившись руками за обжигающе холодную решетку и крепко сжимая ее потными пальцами в смертельном ужасе как последнюю надежду. Его могли запереть в клетке с кем угодно, с преступником, убийцей, маньяком… — Ну здравствуйте, целитель, — наконец, вдоволь насладившись ситуацией, произнес Барти Крауч, сделав акцент на последнем слове, наклонившись вперед и скрестив пальцы. Выражение ужаса на лице Гиппократа тут же сменилось реакцией отвращения от увиденного: Барти выглядел хуже, чем в каждый из своих многочисленных приступов, отличием было лишь то, что взгляд его вовсе не был расфокусированным и замутненным как прежде, а словно бы пронзал Сметвика насквозь. Помятая с пятнами пота фамильная пижама Краучей смотрелась особенно жалко в этом сыром подвале, а иссушенное вытянутое лицо Барти с мешками под глазами освещал единственный луч света, проникающей из коридора, и превращающий в иной обстановке лицо тяжелобольного в лицо психопата. Барти опять развеселился, и его гогот пронесся галопом по комнатушке, вдребезги разбиваясь о грязные стены и побуждая отвращение в душе Гиппократа вновь меняться на ужас. Само осознание, что он оказался сокамерником старого знакомого, пугало больше, чем приносило облегчение. — Ну и видок у вас, — хохотнул Барти и с упоением облизался по старой привычке. Сметвика передернуло, и он попытался вернуть себе былой важный вид, чуть расправив плечи. Это, учитывая его потрепанную мантию, заросшее щетиной лицо, прищуренные близорукие глаза и трясущиеся от страха руки, выглядело комично. — Сами-то, — буркнул Гиппократ, обидевшись. — Ну, ну, ну, — издевательски продолжил Барти. — Не нужно быть таким чувствительным. Спускайтесь на землю, Гиппократ, вы теперь никто. Гиппократ вспыхнул. — Кто дал вам право так говорить со мной? — его неуверенный голос сорвался на фальцет, кажется, впервые в жизни. — Тот факт, что мы оказались с вами в одной камере, еще не значит, что вы можете помыкать мной. Барти и это нашел забавным. — Да ладно, вы уже все сами поняли. Репутация ваша рухнула. Карьера ваша рухнула. Ни один человек больше к вам не придет, чтобы вы своим самодовольным взглядом судили их проблемы. Вы никто, Гиппократ, и радуйтесь, если не закончите свои дни в Азкабане, — каждое сказанное слово приносило Краучу практически физическое удовольствие, а страдания Гиппократа, прорывающиеся сквозь обломки былой маски, удваивали его. Но Гиппократ тоже усмехнулся и затряс указательным пальцем в воздухе, наставив его на бывшего пациента. — Я понял, я понял, я все понял! Вы мстите мне, чтобы забыть о своей беспомощности, чтобы забыть о том, что и вы заперты в этой чертовой клетке, и вас ждет этот проклятый Азкабан, где вы, с вашими-то проблемами и недели не продержитесь! — Гиппократ практически плевал слюнями, будучи захваченным ненавистью и бессилием. Крауч вскочил на трясущихся ногах. — Да! Да, да, да! Да я с радостью отправлюсь в Азкабан, только бы увидеть, как из таких людей как вы сбивают спесь! А то хорошенькое дело — сидели своей жирной задницей на двух стульях, думали, что всегда успеете выбрать сторону, отсидеться, а в итоге что, ха? В тюрьме отсидитесь! — на последней фразе он рухнул на скамью, а лицо его скорчилось от боли. — Проклятье! — зарычал Крауч. Гиппократ шумно вдохнул, выдохнул и провел рукой по лицу, словно надеясь, что происходящее исчезнет как кошмарный сон, растворится в воздухе, растает, а вокруг него снова возникнут призраки счастливого будущего. Как он допустил то, что сейчас здесь находится… Сметвик тяжело опустился на скамью рядом с Краучем, который сложился пополам от боли и тихо всхлипывал, и положил ему руку на спину. Барти дернулся как ребенок, обиженный на родителя, но втайне желающий примирения. — Тихо, тихо, — прошептал Гиппократ, почему-то проникшись особенным сочувствием к Барти. — Успокойтесь. Барти заплакал, все тело его содрогнулось, и от былого хохота словно не осталось и следа. — Отстаньте уже. Все кончено, — с особенным отчаянием заявил он. Сметвик встревоженно повернулся к нему, пытаясь заглянуть в глаза. Барти провел длинными сухими пальцами по холодной стене, на которой, словно древние иероглифы на гробнице ушедших дней, были выскоблены разные символы и лозунги. Черная Метка, криво и примитивно начертанная, казалось, вышла из-под карандаша пятилетнего ребенка, представляла из себя неправильной формы череп с круглыми глазницами и линией змеи, выползающей откуда-то, где у реального черепа была бы челюсть. Слова «Темный Лорд вернется» в различных вариациях заполняли пространство вокруг рисунка, ну а дальше, в тени угла, и вовсе нельзя было разобрать, что таится за слоем вековой пыли и грязи, похоронивших последнюю надежду тех узников, что попали сюда еще во времена Первой магической войны. Барти с силой вдохнул прохладный воздух подземелья и закрыл глаза. Снова он здесь, в этой камере, снова ждет суда. Старые зарубцевавшиеся раны полоснули ножом и слабая плоть вновь раскрылась, обливаясь кровью. Зачем его мучают? Зачем не отпустят? Он уже ни на что не способен, немощен, слаб, беспомощен. Он уже не сопротивляется и не кричит. Оставили бы его жить спокойно, он бы сам помер через год-два. Как будто он недостаточно расплатился за свои преступления. …Да он расплатился за них еще тогда, в детстве. Невиновная жертва отцовского террора больше всех жаждала отомстить, мучить таких же невиновных, и в глазах каждого видеть ужас побежденного, павшего от руки сына Барти Крауча старшего! На лестнице раздались шаги и вспыхнул свет зажженной волшебной палочки. С грохотом и ужасными ругательствами очередной узник спускался по лестнице под пинками охранников. Споткнувшись на последней ступеньке, мужчина тяжело повалился на пол, но тут же вскочил на ноги, ослабевший, но отчаянно яростный. У Барти заныла голова и перед глазами заплясали звезды, он отвернулся, зажмурился и заткнул пальцами уши. Сметвик, раскрыв глаза от ужаса, вжался в скамью и не мог отвести взор от человека, в котором он узнал Антонина Долохова. Долохов походил на дикого зверя, скованного цепями, который в беспамятстве кидался на прутья клетки. Впрочем делал он это, сохраняя непоколебимое достоинство. Антонин увидел Крауча, глаза его заблестели, и он попытался броситься к нему ближе. — Эй, мальчишка, — закричал Долохов, — не сметь тут сопли разводить! Барти лишь сильнее зажмурился и закрыл руками голову. — Щенок! — завопил Антонин и опять упал: охранник, ведущий его, чувствительно ткнул палочкой в спину. Антонина увели. Его ругательства эхом еще долго разносились по подземелью, пока наконец это не надоело охраннику, и после хлесткого росчерка палочки в воздухе не наступила звенящая тишина. Гиппократ сам не заметил, как уперся спиной в стену и сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Все-таки он настоящий псих, — прошептал Сметвик Краучу. — Мне никогда не нравилось с ним возиться, а вот с вами… — Не подлизывайтесь, — буркнул Барти. — Нет, правда, — задумчиво продолжил Гиппократ. — Вы следовали моим указаниям. Я видел результат своей работы. Как бы вы ни противились этому, но мне удалось сдержать болезнь и дать вам более менее спокойную жизнь. — Был ли это я настоящий? Ваши зелья, Гиппократ, сделали из меня кого-то другого: спокойного, отстраненного и до чертиков тупого! — Барти практически выплюнул эту фразу и плотнее сжал веки. — А по-вашему лучше было бы быть пьяным неуравновешенным маньяком, который бродит неизвестно где по ночам и маглам горло перерезает? Барти отпрянул от него, будто испугавшись этих слов. — Я… не такой. — Вы уже сами забыли, какой вы, — назидательно произнес Гиппократ. — Впрочем, тот факт, что вы сидите здесь и не пьете свои зелья совсем скоро нам об этом напомнит. Снова между ними повисла тишина. Барти уже не помнил, кто он такой есть. В минуты безумства он превращался в дикого израненного зверя, который сам разрывает собственные раны, пытаясь избавиться от душащей боли, балансируя на грани между реальностью и воспоминаниями. Под зельями он не чувствовал себя собой, ему казалось, что те приступы переживал кто-то другой. Но рассудительность, сухость и остатки былого гениального «Я» тоже были ненастоящими, поддельными, собранными Гиппократом из разумнейших частей его души, нелепо пришитых друг другу. Кем он был теперь? Неизвестно… Внутренний механизм саморазрушения постепенно набирал обороты, затягивая Барти в вечную пропасть под тиканье часов, отсчитывающих время с того момента, когда он в последний раз принял лекарство. Они не лечили его. Его уже невозможно было излечить. Они лишь отдаляли встречу с реальностью. — Эти скоты даже не дали мне возможности взять зелья… — простонал Барти. — Мда… — вздохнул Гиппократ. — А у меня отняли мои бумаги. Между прочим… — Бумаги, — передразнил Барти и даже скорчил гримасу. — Без бумаг можно существовать… Они помолчали, и в молчании этом до Барти постепенно начала доходить простая мысль: он давно уже покойник, инфернал, призрак. Он не должен был дожить до этого момента. Легкая смерть не раз предлагала ему свои объятия, но он упорно цеплялся за жизнь, не понимая, что чем дольше ждет, тем тяжелее будет с ней расстаться. Он должен был погибнуть сначала на одной из пьяных вылазок Пожирателей Смерти в юности, когда они, в попытке показать свою власть, устраивали расправы над маглами, когда шальное заклятие, отрикошетив от стены попало не в него, а в его соседа, и тот свалился замертво. Потом он должен был погибнуть в Азкабане, но мать отдала свою жизнь за него. Потом в Хогвартсе, но снова вместо него погиб другой человек — Грюм. И вот теперь, вместо того, чтобы спокойно встретить смерть одному в поместье… — А где… ваша девчонка? — вдруг спросил Гиппократ, прервав затянувшееся молчание, которое было ему неприятно. — Та, что жила с вами. Вы мне толком так и не сказали, кто это. Глаза Барти чуть округлились, а кончики пальцев затряслись. — А-а… — протянул он на тон выше обычного и закашлялся. — Это никто… Так… — Ваш… трофей? — засмеялся Гиппократ, игнорируя состояние Барти. — Тайная любовь? Барти вспыхнул. В глазах его мелькнули дикие огоньки. — Когда надо вы умеете быть тактичным, но по сути своей… вам плевать на человеческие чувства. — Но-но… — Гиппократ опять похлопал Барти по плечу. — Я просто пошутил. Не хотите говорить, не надо. — Я погубил ее… — Барти зажал голову между коленей и обхватил руками, запустив сухие пальцы в редеющую шевелюру. — Какой же я идиот… Заманил ее в свою обитель умирающего, да еще и привязал к себе… Когда меня вели из поместья, ее нигде не было…. Как я мог, — Барти уставился на свои руки и затрясся сильнее, резче. — Загубил ее ради собственной забавы! — Не ее одну, я полагаю. — философски протянул Гиппократ. Барти сглотнул, кожа его покрылась красными пятнами. Становилось тяжело дышать. — Сколько людей я загубил… Я… не лучше отца! Слово «отец» эхом прокатилось по подземелью, но Барти уже было все равно. Он вскочил с места и тут же как подкошенный рухнул обратно. Мышцы свело судорогой. — Не судите себя строго. Сейчас времена такие, — неловко заметил Гиппократ, бросив взгляд на коридор за решеткой, словно боясь, что из-за шума их могут попытаться усмирить. — Какие? — Барти заламывал руки. — Смутные, — еще тише прошептал Гиппократ, и, разъединив переплетенные пальцы Крауча изо всех сил попытался усадить его спокойнее. — Не надо, — прошептал Гиппократ ему в ухо. — Успокойтесь. Крауч как-то сразу успокоился и растекся наполовину по жесткой скамье, наполовину навалился на Гиппократа, который держал его теперь словно младенца. Он тяжело дышал как после долгого бега, после долгой, но такой короткой жизни. — Скажите, что все будет хорошо, — вдруг попросил Барти, и даже голос его, неуверенный и слабый, донесся откуда-то из прошлого, из далеких миров, где маленький мальчик однажды решил стать преступником. — Все будет хорошо, — примирительно сказал Гиппократ. — Не бойтесь… Я здесь. Они долго так сидели, пока лекарства медленно и с ужасающей последовательностью прекращали свое действие. Барти с силой сжал глаза и решил больше не открывать их. Тело его охватила дрожь, на лбу выступил холодный пот. Конечности оледенели. — Позвать кого-нибудь? — тихо спросил Гиппократ, понимая бесполезность своего предложения. Он спрашивал не ради того, чтобы получить ответ, а скорее для успокоения собственной души. Барти слабо помотал головой. Его тонкие губы прошептали: — Не надо… Не мучайте меня. Гиппократ обнял его крепче и тоже закрыл глаза, не в силах видеть существо, над которым природа медленно одерживала победу. — … скажите отцу, что мне жаль… — пробормотал Крауч из последних сил охрипшим, жалобно скрипнувшим, как старая половица, голосом. — Он простил вас, — сказал Гиппократ через силу. — Простил. Почему-то ему сложно было это говорить. Не оттого ли, что Крауч не заслуживал прощения? А, может, оттого, что не во власти Гиппократа было кого-либо прощать… — Да? — улыбнулся Барти невинной ясной улыбкой, уже не понимая, где он находится. На лицо его упал слабый свет, морщины расправились, а карие глаза сами собой распахнулись и пронзили душу Гиппократа, но не так, как при первой встрече в камере, а по-другому, так что Гиппократ поежился от страха, от столкновения с тем, что он никогда прежде не видел или не замечал. — Тогда я счастлив… — прошептал Барти, страдания которого отступали, а окружающая действительность превратилась в одного только Гиппократа, который в ужасе уже не в силах был отпустить его. …Через четверть часа все было кончено, и Сметвик остался один в камере вместе с неостывшим трупом, что еще недавно был человеком. В горле целителя встал ком, а глаза вдруг наполнились слезами, которые он не мог даже утереть своей пухлой рукой. Да, он плакал, должно быть в первый раз со времен детства, и слезы эти не приносили его душе ни капли облегчения. Он плакал о своей загубленной жизни, об иллюзиях и обманах, из которых была соткана его судьба. Он плакал о людях и своей молодости. Об утратах, разочарованиях и не сбывшихся мечтах. Все грехи, которые он прятал от самого себя, кажется, всю жизнь, вдруг один за другим начали возникать в сознании. Все мысли, от которых бежал, догнали его. Плакал он и о Крауче, впрочем, плакал от зависти. Когда тело уносили из камеры, Гиппократ вдруг увидел свое будущее. И его однажды так вынесут из камеры Азкабана, иссушенного, больного и сумасшедшего, утратившего всякий человеческий облик. И некому будет утешить его душу перед смертью. Так что плакал Гиппократ и о человеке, который пороками своими довел себя до полной моральной и душевной деградации. И тогда целитель, должно быть, впервые в жизни сбросив оковы раздутого самолюбия, алчности и тщеславия, понял единственно правильную вещь, вещь, которую он понял, впрочем, слишком поздно: им не будет ни прощения, ни спасения, ни покоя. Они наказали себя похуже своих жертв, над которыми совершили преступление — они обрекли себя на вечные страдания и вечное одиночество.