Сколько живёт любовь?

                                           – А это кто? — детский голосок колокольчиком звучит, пока ему аккомпанирует целый лес, — Вон там, — и маленькая рука указывает направление в самую гущу леса.       Омежка подбежал к самому краю дороги, посмотреть, как птичка-невеличка методично лупит длинным клювом по коре дерева.       — Зачем спрашиваешь, если и сам знаешь? — отвечают ему и малыш прячет ручки назад, мило улыбаясь и явно кокетничая, — Ну, так кто это? — альфа посмотрел на ребёнка и улыбнулся, — Или ты забыл? — и игриво нахмурился, будто припоминая что-то, — Ах... Ну да, я совсем забыл... Ты же у меня растеряша? Все мысли растерял, как я погляжу, да?       — Дя-яте-ел! — громко крикнул омежка и сморщил носик, глядя на отца, — И ничего я не «растеряша», — панамка смешно сползла с головы, когда ребёнок втянул шею в плечи и спрятал личико в ладошки.       — Точно? — прищурился альфа, — Ну... — потянул он так загадочно, — А ну-ка скажи мне тогда, сколько будет дважды-два?       — Ну па-а-а, — потянул омежка, — Я помню, — ответил уклончиво, — Я знаю, но я забыл, — добавил он и отвернулся, всё же наблюдая за отцом искоса, — А вон там кто? — а там птиц, видимо не видимо!       — Ты мне зубы, давай, не заговаривай, хитрюга! — отец не собирается отставать, — Я жду! — и сложил руки на широкой груди, — Ну, так сколько?       — Что? — хитро улыбнулся омежка и сразу насупился и уже в следующий момент сдулся, как воздушный шарик, ну прям не настроение, а погода! — Ну я забы-ы-ыл! — протянул так смешно и снова закрыл глаза ладошками, — Ну я же не могу помнить всё! — да, и этим всё сказано! Он же не дом советов, помнить всё!?       — Ну я же помню, — пытался альфа строить из себя серьёзного папашу, но улыбка так и просилась на лицо.       — Конечно! — омежка по-деловому пожал плечами и раскинул руки в стороны, — Конечно ты помнишь! — и он снова закатил глазки, хлопая длинными ресницами, как это могут делать только омеги, — У тебя, вон, голова какая, — и вроде этим должно быть всё сказано, причём ясно и понятно.       — Какая? — отец всё таки не смог не улыбнуться.       — Больша-а-а-я! Вот така-ая! — и омежка изобразил огромный круг руками.       — Прям такая? — и альфа повторил за ним, — Как у головастика? — и сейчас он громко рассмеялся, — Я, значит, похож на головастика?? — и он смешно надул щёки, вытянул руки над головой и изобразил, что плывёт, как рыбка и замлел, когда сынишка громко и заливисто засмеялся.       — Если ты и головастик, пап, то самый красивый! — и альфа опустил руки и с такой нежностью посмотрел на своего ребёнка.       — Правда? Я у тебя красивый? — и вроде он, как взрослый человек, а вот взял бы и разревелся на этом самом месте и пусть скажут, что он дурачок!       — И я люблю тебя, ты же знаешь... — как что-то само собой разумеющееся, сказал омежка и уже другими глазами посмотрел на отца, — Я очень сильно люблю тебя... — и детский подбородок дёрнулся, как-то сморщился, потом уголки губ потянулись вниз, и губы задрожали...       В больших глазах слёзы заблестели, как прозрачные бусинки, и альфа присел перед мальчиком, обнимая хрупкое тело ребёнка.       — Я так сильно люблю тебя, малыш... — маленькие руки обняли чёрные, как смоль, волосы отца.       Они стояли на дороге, два самых близких человека – маленькая семья из двух человек. Мужчина держал в своих объятиях маленького омежку, пяти лет, смотрел ему в глаза и видел там отражение своего мира. Да, такой маленький их мир — ты да я, да мы с тобой. Потом он встал и, не спуская с рук сына, медленно пошёл по аллее.       — А мы куда? — спросил Ми-ми.       — К папе... — тихо ответил альфа и сразу почувствовал, как ребёнок сжался на его руках.       У самого же альфы вмиг передавило горло и, сколько бы он не старался сдержаться, дабы не растечься в своей незабываемой боли, у него не получалось. При упоминании его имени по сердцу мужчины горячая волна проходила, затрагивая, как ему казалось, все клеточки. И как часто он корил себя, ругал себя и, если бы не он... Он был бы сейчас рядом... Или нет? Он не может с точностью сказать, но... Он бы просто был...       — Он сейчас с ангелами, да..? — печально спросил омежка и добавил сразу, — Интересно, а он помнит о нас? — спросил Ми-ми, чем ввёл альфу в ступор, — Он ведь на нас наверное смотрит, да? И оберегает, да? — омежка, с каждым вопросом, говорил всё тише и сердце альфы, от детской обиды, сжималось, и он так сильно хотел забрать у своего ребёнка всю боль и печаль.       — Я не знаю, помнит ли он нас, — и почувствовал, как на него глянул мальчик, такими взрослыми глазами глянул, прям в самую душу, — Возможно он переродился, — первая мысль, такая спасительная, мелькнула в мозгу, и он поспешил её выдать, — Но ведь мы его будем помнить всегда...       — Просто...— замялся малец и спрятал взор, — Мне стыдно, пап... — и голос ребёнка дрогнул.       — Почему стыдно? О чём ты говоришь? — мужчина глянул на сына и аккуратно повернул его голову к себе, заглядывая в мокрые глаза.       — Я ведь его не помню... — ответил Ми-ми и шмыгнул носом, — А ты, правда, его помнишь?..       — Я помню... — да, он помнит.       Помнит всё. От начала и до... до конца. И именно вспоминая о их последней встрече его болью прошибает и ледяным мо́роком.       — Расскажи мне о нём...— прошептал сынишка и обнял отца за крепкую шею.       — Он был красивым омегой...— сколько раз он начинал рассказ именно с этого предложения?       «Он был красивым омегой...» — и будто клеймо какое-то на нём осталось.       — Как я? — прошелестел Ми-ми в отцову шею.       — Красивее тебя на свете нет никого... — и альфа улыбнулся, печально правда.       — А кто мне дал это имя? — любопытный такой.       — Не знаю даже... Как-то само собой получилось, что мы сошлись на этом имени... Ты был такой мимишный и мы подумали, что Ми-ми будет звучать очень красиво...       — Пап...       — М-мг?       — Только ты не зови меня так в садике, ладно?       — Почему?       — Ну... Я же не маленький... И мне же скоро в школу...       — Не буду, мой Ми-ми...       — Я только для тебя Ми-ми, пап... А для всех я Чон Чимин.       — Как скажешь, Чон Чимин... — и он поцеловал сына в пухленькие щёчки.             Они шли по знакомым, для альфы, местностям, слушали пение птиц и звуки леса. Хотя и не лес это вовсе, а так лесок, посадка, но и здесь была своя незаметная, для человека, жизнь. Или то, что идёт после неё. Альфа долго хотел вернуться сюда, да как-то пошло́ всё не так...       Несколько лет назад он был здесь, когда его сердце умирало и рвалось на части. И даже сейчас он ощущал, как оно скачет, как сумасшедшее, как бьётся раненой птицей, как к горлу ком подходит и он так и не научился сдерживаться и именно сейчас боится упасть в глазах своего сына.       Несколько лет назад, он всё бросил и уехал на край света, как поговаривали некоторые. Может быть кто-то его тогда и посчитал тру́сом, но он понимал, что доказывать свою правду ему было не с руки — не поверят. Уж слишком стена была высока́, чтобы через неё перелезть можно было и гранит слишком твёрд, дабы пробить в нём брешь.       И вот сегодня он здесь.       И впереди ещё и свадьба хорошего друга, на которую они были приглашены и друг его, который категорически не хотел принимать отказ. Да, перед ним будто ультиматум выдвинули, шантажировать начали и требовали, чтобы он всенепременно присутствовал, иначе, как было сказано, его доставят в кандалах и провезут по всему городу, на потеху всем!       До бракосочетания Намджуна было ещё часов пять или шесть, и он решил их использовать по максимуму.       Да, он долго не решался приезжать сюда, слишком всё болезненно для него было, но, время, как говорится, лечит, и не́когда сильная боль превращается в тихую печаль.       Несколько лет назад это место не было таким, оно было совсем другим... Деревья были меньше, да и могил было меньше тоже...       Сейчас они шли вдвоём и альфа всматривался в ряды, пытаясь отыскать знакомые места.       — Пап...— омежка вскинул голову, что до этого момента покоилась на голове альфы, — Далеко ещё?       — Та вот, я думаю... — он осматривал местность, — Кажется, где-то здесь, но я не уверен, — и он зашёл вглубь, проходя мимо могил.       Он почувствовал, как на глаза наворачивались слёзы в горле ком застывал на одном месте, разрывая дыхание.       Он снова вспоминал его... Он был... Как гроза громкий, как ливень вездесущий и как летний день манящий... Он был...       Он так быстро ворвался в жизнь одинокого альфы, разбередил всё, до чего только мог коснуться, внёс краски, потом огонь, потом дым и горькое марево... Потом альфе туманом сознание заволокло, горьким дымом опоило, на колени бросило и заставило почувствовать весь ужас... Он был...       А сейчас его нет и ему так страшно столкнуться с фото на гранитном памятнике и даже так увидеть укор в его глазах...       Последнее больно кольнуло под лопаткой и он сильнее прижал к себе ребёнка. И только сейчас он понял, что не купил цветы... Недотёпа! Разве альфы ходят к омегам без цветов?? И пообещал, что обязательно принесёт ему самый большой букет. Любых цветов. Он любил разные. Он никогда не зацикливался на каких-то одних — для него они все были прекрасны. И снова больно кольнуло – до поры, до времени...       Ещё несколько метров и он узнал ту тропинку и берёзу и даже надпись на коре дерева, когда он, рыдая, царапал на ней их имена.       Он пальцами провёл по бересте́, пу́чками ощущая грубость коры и перевёл взгляд туда, в точности вспоминая, как он стоял тут и смотрел в одну точку, пока душа захлёбывалась в крови и слезах.       Несколько метров и он подошёл к тому месту и не мог поверить в то, что видит!       Могила заросла бурьяном, старый крест покосился, в некоторых местах он высох, превращаясь в труху. Сам холмик расползся от времени и непогоды и так походил на заброшенный островок печали. Ни фотографии, ни памятника. Странно.             Омега был единственным сыном в семье зажиточных людей, можно даже сказать, что далеко не последним человеком в этом небольшом городе. Да, не мегаполис, может быть и не блистал, как столица, но и последним в списке не считался.       И семья их была, так сказать, известная. Гремели на всю округу, де́ньгами сыпали, словами сыпали, порой и чувствами... Уж могли бы и раскошелиться на памятник единственному сыну.       И какое-то чувство стыда кольнуло его. Он сам ведь не интересовался ими, не искал встречи с бывшим тестем и как-то вдруг подумал, а вдруг и с ним что-то случилось и вот... И некому больше убирать могилу? От этих мыслей по спине прошёлся мороз. Мысли скакали и он недоумевал — как так?       Вопросов собралось много, ответов мало и он, не замечая, как на него, на некотором расстоянии, смотрит рабочий кладбища, начал вырывать траву, собирая её в одну кучу.       — А почему тут так грязно? — спросил Ми-ми, — Так разве должно быть? — детский ум уже сталкивался с могилками, когда они ходили на могилку к дедушке альфе и его омеге и видел, как там всё чисто и уютно.       И да, там немного непривычно и мурашки бегут от таких мест и всё же...       Альфа совсем погрузился в работу, пока не ощутил, как его дёргает за рубашку сын, отвлекая от работы.             — Я прошу прощения, — и голос и рука ребёнка, и легкая усталость, и яркие лучи солнца — всё вместе уморило сильного человека, и альфа выпрямился, оглядываясь в поисках голоса.       На него смотрел невысокого роста человек, одетый в оранжевый комбинезон.       — Покурим? — предложил так однословно, будто старому знакомому, и сразу полез в карман.       Альфа обернулся, глядя на ребёнка, и тот, будто бы понял, что сейчас взрослые люди будут говорить о чём-то совсем неинтересном.       — Я пойду папе ромашек нарву, — и разве ему пять? Он рассуждает, как взрослый человек и альфа улыбнулся сыну.       — Только далеко не ходи, — и сразу обернулся к мужчине, — Он у меня омежка самостоятельный, — зачем-то говорил он незнакомцу и такая гордость прозвучала в его голосе, когда он, глядя вслед Ми-ми, слышал, как тот напевает что-то и наклоняется, срывая цветы, складывая их в охапку.       — Красивый ребёнок у Вас, — это наверное чтобы тишину разбить, — Сколько ему? — и сразу выдал предположение, — Пять-шесть лет?       — Пять, — односложно ответил альфа и пошёл до скамейки.       — Ну, так покурим, что ль? — и тот вытащил две сигареты. Они молча курили.       — Сюда никто не ходит, — звучит ответом этой затянувшейся тишине, и чужак кивнул в сторону холмика. Он словно почувствовал, что нужно именно это сказать, — Вот уж сколько лет... Я поначалу убирал за могилкой, но... — и он замялся, — Но мне никто не платил и я бросил... Странно... Ни имени на ней, ни даты...       — Я заметил... — ответил альфа, — Наверное от времени испортилась табличка.       — Так и не было там её никогда... И никто не приходил сюда...       — Как никто? — альфа глянул на мужчину, сомневаясь в его словах, — Там же вроде и денег немало и есть кому...— это уже больше себе сказал, чем ему.       — Не знаю, не видел, — и тот пожал плечами, — Я ведь тут уж много лет работаю, а никого нет, — и снова кивком головы указал именно туда.       — Странно, — и альфа сразу протянул руку незнакомцу, — Чон Чонгук, — представился он и снова затянулся дымом.       — А я Псай, — и улыбнулся, когда тот глянул на него, — Меня так уже давно кличут и я привык, коротко и ясно, Псай.       — Ну Псай, так Псай, — выдохнул Чонгук и затушил сигарету.       — А там... кто? — ну да, любопытство никто не отменял, и Псай сразу поправил себя, — Хотя бы знать, как к нему обращаться.       — Чон Сокджин... Джин-и... — родное имя болью прокатилось по сердцу.       — А малец? — и он смотрел, как из зарослей выходит милый омежка, неся огромную охапку цветов, — И где нашёл-то столько? — и Псай улыбнулся, — Симпатичный малец...       — Он на него похож, частично, — зачем-то оправдывался Чонгук, — Ото всех нахватался самого лучшего, — и Псай улыбнулся, когда услышал хвалебные ноты в голосе альфы.       — Да... Наши дети – это лучшая версия нас самих, — Ну что, пошли дальше убирать?       — Так я и сам могу... Спасибо, конечно, — и Чонгук стушевался, принимая помощь от чужого человека.       — А мне всё равно ещё долго работать, день длинный, а за работой быстро пройдёт, да и, как говорится, движение – жизнь! — и он улыбнулся, — Пошли наводить порядок, для папки твоего, — теперь он уже обратился к мальцу, — А то негоже оставлять непорядок...       — Пошли, — ответил омежка и положил цветы на лавочку.             Ещё час работы и могилка блистала чистотой. Ни травинки не оставили, рыхлую землю подмяли лопатами, вокруг очертили контур и укрыли скромными ромашками. Откуда-то нашёлся новый крест и на новой дощечке было выведено имя,       «Чон Сокджин.       Любимый папа и супруг».       И две даты внизу. И всего лишь двадцать четыре года отведено было, что жить и радоваться...       Они уходили вдвоём. Маленькая семья, два человека. Самые близкие и родные люди.       — Папа, — прогудел малыш в плечо.       И кажется, что прям вовремя. Тишина слишком затянулась, слышны были только твёрдые шаги мужчины по гравийной дорожке и так хотелось отогнать от себя тяжёлые мысли, оккупировавшие голову, да и сердце впридачу.       — М-м? — отозвался альфа.       — А ты когда снова его на свидание пригласишь..? На настоящее свидание..? — альфа остановился со своей, ношей на руках. Ответ никак не находился, застряв где-то в горле.       — А что? — и Чонгук сам в своём голосе услышал волнение, только лишь вспомнив эти янтарные глаза, — Ты думаешь, что нужно переходить к более серьёзным отношениям? — и вроде как, спрашивает он обыденно, или старается голосу придать спокойные нотки, а у самого и поджилки трясутся, да и весь так прям и зарделся, как юноша горячий да неспокойный.       — Я думаю, что да, — маленький мальчик так искренне посмотрел отцу в глаза, что у альфы что-то кольнуло внутри, а потом согрелось, вихрем закрутилось, поднимая с очерствевшего тела воронку, — Я деда попрошу, он же мне позволит его отпустить! — так запроста отвечает омежка и хитро́ улыбается.       — Да... На деда у тебя есть управа, — засмеялся мужчина, — Вот только вернёмся домой, так и сразу...       — Он хороший, пап... И мне очень нравится, и я же всё вижу...— и омежка покраснел, опуская взор.       — Что ты видишь..? — выпытывает его отец, хотя и сам прекрасно знает, о чём толку́ет его сын.       — Что вы любите друг друга... — почти прошептал мальчик и уткнулся в ладошки, прячась от пытливых глаз отца.       Ничего не ответил альфа, да и не нужно было – по лицу и так всё понятно...       — Только... — и Ми-ми замолчал на секунду, — Я не понимаю, почему он молчит?       — Знаешь, сын, — и как бы начать такой сложный разговор, — Бывают такие ситуации, когда человеку больно...       — Когда зубки болят? — честно спросил омежка, глядя на отца распахнутыми глазами.       — Когда болят зубки, нам их лечит врач, Ми-ми... А когда болит другое...       — Я знаю! — перебил его ребёнок, — Вот здесь, да? — и он приложил ладошку к груди отца, — Вы, взрослые, всегда так говорите, — и он снова лёг на отцово плечо.       — Да малыш, когда болит именно здесь...       — А почему он молчит? Ему было очень плохо и он, что, разучился говорить? — разве можно что-то скрыть от этого милого всезнайки?       — Откуда ты знаешь? — и Чонгук понял, что даже не удивлён.       — Я слышал... Случайно услышал, — поправил себя мальчик, — Так говорил деда Юнги, когда я спал... — упс, и кажется, что сдал себя с потрохами, — Ну... Я тогда только проснулся и не хотел мешать и лежал и слушал.       — А вот подслушивать нехорошо, ты же знаешь...— шепнул ему отец.       — Знаю, но я же не специально... — и омежка пожал плечами.       — Знаю, малыш...       — Так всё же? — не отцепится, да? — Почему он молчит? Он таким родился?       — Нет, малыш... Он родился, как все, здоровым омежкой... Просто так получилось...       — А ты не расскажешь..? — в надежде спросил Ми-ми.       — Ты же понимаешь, сынок, это не моя тайна и я не вправе её рассказывать.       — Э-эх, — протянул ребёнок и снова уютно урунился в отцовых объятиях.       Они подходили к автостанции, времени ещё было достаточно, и перед сами́м мероприятием можно было покататься в автобусе, показывая сыну город, в котором он прожил очень много лет.       — Ну что, — улыбнулся альфа, обнимая Ми-ми, — По кольцевой?       — Ага, — весело отозвался омежка и уставился в окно, предвкушая интересную поездку по городу.       Альфа смотрел в окно, мимо мелькали знакомые пейзажи. За эти несколько лет многое изменилось. Что-то было построено, что-то снесено, и на месте старого, выстроено новое. И кажется, что и люди изменились, воздух изменился и он сам...       В окне пейзажи менялись с одного на другой, Ми-ми ни на минуту не умолкал, всё расспрашивал и щебетал весело, закидывал отца вопросами без ответов, и улыбался, мило щурил глаза, когда автобус разворачивался, и солнечные лучи щекотали нос ребёнку, и он мило чихал, умиляя половнину автобуса. И чувствовал себя чуть ли не айдолом, когда на него смотрели посторонние люди и улыбались. А Чонгук тонул в памяти, воскрешая свою ушедшую любовь... Где-то горькую, где-то сладкую, ту любовь, что борозды на нём оставила и это чудо, что ёрзает на сидении и не умолкает ни на минуту.       И сколько бы воды ни утекло, память, как его личный экзекутор, всегда готова снова и снова окунать его в эти омуты...