Сколько живёт любовь?

Всё, что было с нами...

Снами было...

Всё было снами туманными...

С нами...

***

            Несколько лет назад.       Когда в человеке просыпается дурость, то хочется изо всех сил бежать по мостовой. И кажется, что вокруг нас воздух взрывается, превращаясь в бесконечные круги, как в каком-то мультике, когда они, с треском, с такими смешными и клацающими звуками, разрываются и падают на землю, яркими кляксами.       Хочется дышать этой свободой, что ещё совсем недавно была укатана в асфальт, под строгим надзором родителей и вот, когда кажется, что мы уже взрослые и можем жить на свои сбережения, до конца своей жизни, причём безбедно, ни в чём себе не отказывая, вдаль смотрится с потрясающей лёгкостью и безрассудством.       И хочется вот так смотреть вокруг себя и смеяться в лицо проблемам и глядеть в спины опечаленным, чем-то людям, согнувшимся от бремени и нескончаемых мытарств. И мы совсем не понимаем их забот и тревог. Хочется смеяться и кричать и жить на широкую ногу, вот прям до пятницы, как тот толстый поросёнок в клетчатом комбинезоне.       А потом опять и снова... Суббота?? Ну, после пятницы ведь идёт суббота, да?? И, почему-то вдруг, карточка, что прежде была, как послушная волшебная палочка, исполняющая любое желание, сейчас даёт сбой и...       Красивая сумочка «Dior» снова возвращается на полку и такой извиняющийся взгляд продавца. И омега видит, как тот закусывает губу, и в который раз говорит, что увы и ах, но, «Ваша карточка заблокирована», и да-да, вы представляете?? Какая жуткая и дикая несправедливость??       И никто, вы поверьте, вот честное слово, но никто не хочет отдавать её просто так, за красивые глазки!!       А глазки-то у него действительно красивые!?       Но... Как это? И вдруг ему почему-то не улыбаются и даже прохладно с ним прощаются, и так жеманно пожимают плечами и переключаются на другого покупателя, с таким неприкрытым удовольствием, стреляя в омегу глазками! И в горле застревает вопрос,       — В смысле???       И хочется закричать, завозмущаться и передёрнуть плечиками, и несколько раз, так театрально, щёлкнуть пальчиками и крикнуть им,       — А-а-а, — и нарицательно выставить пальчик перед удивлёнными лицами, выпадая в стойку античной вазы и с таким взглядом и изогнутыми бровями, типа,       — Ну-ну-ну или нет-нет-нет! — типа, так не пойдёт, знаете ли, показывая всем своё недовольство, чтобы все холуи и халдеи вились вокруг него, как вокруг солнышка, пока он будет пудрить носик и души́ться лучшими духами.       Но разве Так бывает?       И он теперь стоит, одиноко одинокий одиночка, в своём одиноком царстве вечного одиночества, обиженный на весь мир, и очнутся ему страшно, ибо он так не привык!       Вот ещё и ножкой бы топнуть, ручки перед грудью сложить, губки сжать в тонкую полосочку, чтобы все испугались, сбежались снова к нему, за ручки вместе взялись и давай вокруг него хороводы водить!       И да, он так для виду ещё подуется, поцыкает громко, чтобы им всем стало стыдно и горько, что обидели они его своим невниманием!       Ну ладно...       Он, уж так и быть, снизойдёт к ним, на своём розовом облачке, и одарит их всех присутствием своим и всепрощающим взглядом, или, это даже не взгляд, это так, вскользь пройдётся по ним, чтобы они не зазнавались ненароком, но...       Ничего не происходит, и он так и остаётся один, в этом кругу позора или в своём коконе обиды. И что делать и как себя вести, он не знает! Он только ручки в стороны расставляет, смотрит на всех и каждого, но не находит сочувствия к себе и... уходит. И так бы и вильнуть хвостиком, но опять-таки, увы и ах, нет у него хвоста! Ах, какая досада!       Да, кому-то всё даётся с самого детства, да на блюдечке, с голубой каёмочкой или, как говорится, с серебряной ложкой во рту родился. А кому-то приходилось царапать бетон и корки хлеба распаривать в микроволновке, дабы заморить червячка, ведь стипендия только завтра, а под ложечкой уже сосёт.       Да, не всегда получалось у него, от звонка до звонка, растянуть наличные. Слишком уж эти растраты, на того или иного милого омежку, казались велики́, вот он и не подрасчи́тывал поро́ю. Но ничего, он ведь не плакса, переживал и это. Хотя от этой мысли его часто вгоняло в краску.       Он привык, с са́мого студенчества, что, «Голод не тётка, пирожка не предложит». Или... «Что упало у студента, то упало на газету».       Можно было бы ещё вспоминать и вспоминать умные изречения, только они в деньги не превращались, сколько не скандируй эти волшебные лозунги.       К работе он был приучен и белоручкой себя не считал. Внешностью Господь не обидел – всё при нём, как ни крути, вот только финансами похвалиться не мог, если быть честным.       Да-а...       Нет у него в гараже нескольких машин, нет у него виллы где-нибудь на море, нет у него дома трёхэтажного с огромным забором и собак по периметру.       Но, то, что у него есть, он этим и дорожит, уж так приучила его жизнь. Внешность — это одно, а вот глубина и толщина кошелька, это уже совсем другое. Омеги падки на это, как ни крути, хотя и красота имеет не последнее место. Интрижки у него были, куда уж без этого? Молодость, она ведь своё возьмёт. Серьёзных отношений, как ему казалось, было несколько, но они быстро таяли, причём обоюдно, с двух сторон, опять-таки, из-за нехватки средств. Он и не стремился заводить новые отношения, трезво оценивая ситуацию, глядя на вещи, и понимал, что мощной фигурой и лицом по перво́й только можно кичи́ться. А там попрёт не по-детски и начнутся капризы и денежные запросы. А получить всё, что им хотелось, никак не лепилось с его возможностями, так как он не мог им этого дать, вот он с какого-то времени и не предлагал встречаться ни с одним омежкой. Ему бы как-то на ноги встать самому́, а потом уж и заводить семью, но, как говорится, знал бы где споткнёшься, так бы соломки и подложил бы. А судьба ему уже готовила свой подарок — день, как говорится, был прекрасным. Прям, как «В один прекрасный день».             Перед глазами мелькали прохожие, солнце с облаками в прятки игралось, приятный ветер в волосах шухер наводил, убаюкивая альфу. Выходной день проходил весьма плодотворно – с лавочки на лавочку, с семечек да на пиво и добрая его половина уже была на исходе. Время к ужину подходило, а тут уж семечки не помогут.       Солнышко спускалось к горизонту, и хотелось закрыть глаза и предаться этому ощущению, что он, собственно, и делал.       — Свободно? — резкий вопрос застал его в расплох, и он открыл глаза, пялясь на высокую фигуру перед собой.       — Простите? — и почувствовал себя немного неловко, вставая со своего места, кланяясь незнакомцу в лёгком поклоне.       — Не занято? — немного надменно прозвучало, но альфа проигнорировал и это, ссылаясь на хмурый вид омеги.       Он в отрицании мотнул головой, тем не менее, уступая большую часть лавочки, и отметил про себя, что на нём даже не задержали взгляд. Кольнуло? Наверное, в другой бы ситуации, да, но он же не на вечеринке, чтобы обижаться и кукситься, если противоположный пол внимания не обращает. Лишь ме́льком оглядев соседа по лавочке, он окунулся в соцсети, туда, где должно быть намного веселее, и поспешил накрыться с головой в новостях, а потом и всё по порядку, но сосредоточиться, отчего-то, не получалось.       Альфа будто в коконе каком-то сидел и давился сладким ароматом сахарной ваты. И понимал, что то́пится в нём. И разве важно, что это всего-навсего гормоны бушуют? Вся его левая сторона, та, с которой сидел омега, огнём горела, будто он о печь ослонился.       В один момент он повернулся и столкнулся с чужим взглядом и его действительно обожгло — на него смотрели пристально, будто бы выпрашивая всё внимание. И внезапно лавиной на него свалились омежьи и слёзы и какой-то пеленой глаза заволокло. В глазах напротив болью отдавало и немой крик о помощи, будто с обрыва, его толкал.       — Вам плохо? — первый вопрос и альфа опешил конечно, от неловкости.       Ну, а как в такой ситуации себя вести? Когда ни с того, ни с сего, на тебя валятся, или льются слёзы? Кто-то возле тебя сидит и в прямом смысле плачет, а ты сидишь истуканом и не знаешь, с чего начать?!       — Вам нужна помощь? — он снова попытался пробиться через чужую боль, — Может быть я могу Вам помочь? — что это с ним?       С каких это пор он стал психологом по омежьим делам? Разве можно в них разобраться на трезвую голову?? Вот поди и пойми их! Они глядят в самую душу, вырывая спокойствие с корнями, чтобы уже в следующее мгновение отвернуться и пялится куда угодно, но только не на тебя.       Альфа открыл было рот, дабы что-то ещё сказать, но столкнулся с надменным взглядом, и сразу как-то стушевался и отвернулся, но боковым зрением так и заметил, как его изучали, оценивали, так сказать.       — Без Вас разберусь, —прозвучало секундами позже и даже грубовато от нежного пола и омега тут же добавил, — Не надо лезть в мою жизнь!       На это альфа только пожал плечами и хмыкнул, но каким-то нутром почувствовал, что омега тянется к нему, пусть и не за советом, но душа ведь нежная —это же потёмки! Там без канагонки в дебрях запутаться на раз-два можно! Помочь бы чем ему, да не знает как. А там, на том краю лавочки, уже и кораблики пускать можно — слёзы уже рекою натекли. Только стоит ли помогать?       Добрыми намерениями, зна́мо куда, дорога выложена.       В мыслях известную пословицу вспомнил и снова погрузился в новости, хотя какие там новости, когда рядом сидит человечек и ду́шу свою пустоте выворачивает.       Вот и он не смог остаться в стороне, да на второй круг пошёл, а вдруг получится у него?А то, что омежка был груб, так то скорее всего его защитная реакция сработала.       А Чонгук, он ведь не из обидчивых, воду на спине таскать не станет и он даже не удивился, когда язык сработал быстрее его мысли.       — Если Вам поговорить нужно с кем-то, то я... Как бы это сказать... Я и выслушать могу, — и глянул на омегу, обезоруживая того своей улыбкой.       Вот оно ему нужно?       Ну, походу нужно, если он закрыл телефон и повернулся к омеге, сев в пол-оборота. Он ведь, как никто знал, что такое одиночество и обида на весь мир, но по-своему, по-мужски, принимал тяготы жизни, в отличии от них, от слабого пола.       Омегам нужно душу излить, да хоть кому-нибудь, выплеснуть всё из себя и потом перемолоть всё это в порошок. Потом из этого порошка ко́ныка слепить с мордой козлиной и рогами, да побольше, чтобы эти самые рога обламывать из раза в раз, и высказывать ему всю свою боль и тяготы впридачу, при этом смачно так лупить по этой самой морде, чтобы язык оттуда вываливался! А потом они ещё неделю это всё вспоминать будут, это уж как пить дать! Переиначивать будут на свой манер, чтобы, может быть, к концу месяца обида и прошла.       — Не надо, — снова резко ответил омега, вытирая слёзы, — Не надо лезть ко мне в душу, — и уже на эту вспышку альфа улыбнулся.       — А я и не собирался, вообще-то! — а мы пойдём другим путём, да Чонгук-и? Методом от противного, как в детстве!       Когда давал папочка кашку вкусную на полудник, а сам и приговаривал, — Не ешь, сынок кашку, если не хочешь, собачке больше достанется! Не ешь... Невкусная она вышла сегодня, а вот собачке понравится! Она поест вместо тебя!       И э-эх...       Как начинает ложка тарахтеть по дну тарелки, только бы собачке не досталось! А папочка, улыбается исподтишка, что перехитрил мальца-то своего, вон и пустая тарелка и каша на своём месте!       — Ага, уж больно нужно мне в Ваших соплях разбираться, — и так героически-стоически снова полез в телефон, а сам наблюдает краем глаза, как у того и слёзы высохли и реснички запорхали в недоумении, типа, — В смысле??       И уже цыкать было начал, что, как так, мол, его персоною не заинтересованы?? И аж задело гордую омежью натуру.       Он на него раз глянул, потом два, потом его разнесло на все стороны и он не выдержал!       — И что Вы там прилипли к тому телефону? — ну да, словно и прилипать тут не к чему!       И смотреть, вроде как, не хочет, а сам незаметно так и приближается к нему, попку по лавочке двигает, сам суётся ближе, любопытно так смотрит, в чужой телефон заглянуть охота. Что ж там такого, из-за чего его, собственно говоря, кинули??       А альфа баллы в свою пользу уж подсчитывает и улыбается про себя, что Боже ж мой... До чего же омежки прозрачные!       Но, несмотря на омежье высокомерие, альфа понимал, что он страдает по-своему и ему, ох как нужны чужие уши, или жилетка, без разницы, чтобы душеньку свою, разнесчастную, излить первому встречному поперечному! Ему ж не вперво́й выслушивать от омежек, какие альфы все козлы!       — Простите, — и плотину прорвало, он первый заговорил, и кажется, что теперь не скоро успокоится, — Я не хотел Вас обидеть, честное слово, просто...       — Я понимаю, — и Чонгук заметил, как взгляд омеги проясняется, как шморгает носом, как салфетками глаза вытирает.       — Всё так сложно... — и выдохнул, будто тяготы всего мира на хрупкие плечи навалились, — Меня никто не понимает..! — и вздох такой тяжёлый, едва ли не траурный, и всплеск руками, а потом и упали они, эти ручки, да на его коленки и, ухоженные ногти с дорогим маникюром, так отчаянно скребли дорогую ткань брючек.       — Так, может быть, я именно тот, кто Вам и поможет, — он не спрашивал, нет, он утверждал и подсел ближе, но всё же не настолько, дабы не нарушить личных границ омеги.       — Я, наверное, жутко выгляжу, да? – спросил омега, комка́я в руках салфетки, вымученно и так театрально, а у самого глазки так и горят, с вызовом прям вопят, типа, вот только попробуй сказать, что «Да»!?       — Ну что Вы... Вы прекрасно выглядите! — и таки, да! Угадывает, как дважды-два! Десять очков, Гриффиндор! — Вы прекрасно выглядите, не волнуйтесь, — подкрепляет свои слова ещё раз и видит, как замлела омежкина душа, растворилась, как масло от комплиментов.       И выдохнул омега так тяжело, вроде бы и тяжко ему, но уже и жизнь налаживается, но ещё чуток и добить этого, интересненького такого...       Но и Чонгук тоже не лы́ком шит, понимает, что к чему. Омежка, поди, только в любви и комплиментах вырос и любое упоминание о его красоте, как лишнее доказательство его превосходства, и ещё одно утверждение того в личную копилочку счастья. Дзынь!!       А вокруг них жизнь кипит ключом, бьёт гудками клаксонов, где-то вдалеке прибрежные волны бьются в судорогах по гравию, и кажется, альфе, что и солнышко ярче светить начало, когда омега улыбнулся, и пусть не так наглядно это было, но всё же. А может быть, он просто это почувствовал? Или так ему захотелось, чтоб этот красивый мальчик улыбался?       И, как бы там ни было, но он уже не слышал, как тяжело вздыхает красивый собеседник, но только если изредка, совсем чутка, марку, обиженного жизнью человека, держать ведь нужно.       — А Вы часто с отцом общаетесь? — внезапный вопрос застал мужчину врасплох и как ответить на него сразу, он и не сообразил.       Но в мыслях появился образ тёплый и родной и наставления его, как по жизни нужно идти. Последние слабые рукопожатия, а потом могилка с сырой землёй и много чего, но зачем это знать кому-то...        — Нет, не часто, — тем не менее не стал о грустном говорить, избегая новых слёз.       — А меня, вот, мой отец из дому выгнал... — и как обухом по голове!       — Выгнал? За что?? — тут уж Чонгук оторопел немного, но потом понял, когда омега взгляд прятал, куда угодно прятал, только бы не глянуть в лицо брюнету. И свои розовые локоны поправлял так усердно, напуская чёлку на глаза.       — Ну... Так получилось, — уклончиво ответил он и прокашлялся, хотя и кашлять, по-видимому, не хотелось, так давил из себя, что по сусекам успел наскрести, — А сейчас я прям и не знаю, где буду ночевать, — и снова этот вздох, тяжкий-претяжкий, прям так крест свой, взял и на спинку себе взвалил!       — Вот так прям взял и выгнал? — спрашивает Чонгук и понимает, что весь айсберг скрыт под водою, а верхушка, это так, лишь шишечка из проблем.       И в голосе его прозвучало неверие и омега уцепил это, как локатором, ну ей-богу!       — Вот взял и выгнал, да! — а сам и губы уже зажимает, тушуется, видно же, что грешок за ним — там и рыльце в пушку́ и комарик, подточил всё, что можно было подточить, но альфа смотрит на него и выжидает, даёт ему самому́ о своей боли высказать или не высказать это уж неизвестно, как карты лягут. А может это и не боль вовсе, а юношеская блажь?       — А разве компромисс не найден? — спросил он и заглянул в большие глаза, — Ведь ещё не все потеряно, — это он ведь знает, что значит, когда всё потеряно, — Может быть, нужно просто поговорить с отцом?       — Вот ещё!? — почти вскипел омега и Чонгук почувствовал, как снова попал в немилость, — Я прощения просить не буду! — и альфа услышал, как акцент был на местоимении. И смотрел он так категорически, вскинув голову гордо. — Мне почти двадцать два и я могу сам решать, что лучше для меня! — на что альфа руки поднял, обещая не указывать ему, что делать.       Ах, этот юношеский максимализм..!!       Хотя сам Чонгук был старше его на восемь лет, но он помнил, как из него били амбициозные фонтаны.       — Я хочу жить так, как я хочу, а не следовать его указкам, — это прозвучало надменно, но почему-то вызвало улыбку у мужчины, — Вот Вы бы стали своего ребёнка в чём-то ущемлять?       — У меня детей нет, — и он пожал плечами, — Но у Вашего отца, наверное, опыта побольше и, может быть, он просто пытается Вас оградить от необдуманных поступков? А может быть, он прав по сути? — задал он самый щекотливый вопрос.       — Что?? — и возмущение приобрело очертание. Он прям весь в струночку превратился, — Я прав! — безапелляционно заявил омега и передёрнул плечами, — И это даже не обсуждается! Это моя жизнь! — с укором, почти прокричал он, не заботясь о том, что его могут слышать окружающие их люди, — Я хочу жить так, как я сам этого хочу!       — Возможно Вы и правы, — не стал спорить с ним Чонгук – себе ж во вред спорить с разбушевавшимся омегой и сам не понял, как из него полился поток слов, — Можете тогда ночевать у меня, если Вам некуда идти, — прям вот так сходу! А почему бы и нет?       — У Вас? — и тут альфа ощутил весь спектр на себе!       Его досконально осмотрели! Прям с ног до головы и обратно! И это забавляло, да! Другой бы уже вскочил, собрал бы пожитки и умчался с ветром наперегонки, но не он! Он так и сидел вальяжно, закинув ногу на ногу, придерживая щиколотку, в ответ рассматривая омегу.       — И что Вы можете предложить мне? — последние два слова прозвучали вызывающе, тем более после такого детального осмотра претендующего на добрые дела, самаритянина.       — Ну, не пятизвёздочный отель, конечно, но место для ночлега – это точно, — он спокойно выдержал взгляд омеги и добавил, — Я не маньяк и приставать не буду, не переживайте! — и в подтверждении своих слов, положил руку на грудь и проследил омегу взглядом, когда тот встал и поправил на себе одежду.       — Сокджин, можно Джин-и, — и омега протянул ему руку и, как понял альфа, он ждал, ну прям высочество, не иначе, когда перед ним холоп упадёт ниц и коснётся губами рук! Прям у-ух!!!       — Чонгук, — и добавил, — Можно Чонгук-и, — и он встал, следуя его примеру, тем не менее просто пожал руку в лёгком поклоне, но так и не коснулся омежьей руки губами, хотя тот ждал!       Ждал-ждал, и спорить не нужно!       — Ну пошли, — сказал Джин, потом хмыкнул, развернулся на каблучках и пошёл первым.       Да-да, так и не иначе!       Словно не его ведут на ночёвку, а он обрадовал какого-то бомжа поспать на шикарном коврике у дверей своей спальни!       И Чонгук даже оторопел слегка, когда омега, совсем не пугаясь незнакомца, согласился переночевать у него. Он только улыбнулся, качнул головой вбок, так же хмыкнул и пошёл за ним, уже через несколько метров равняя с ним свой шаг.       Они шли по набережной, говорили обо всём и ни о чём. Омега громко и заливисто смеялся, вызывая неоднозначную реакцию у мужчины. Он жестикулировал много и часто, что-то рассказывал, но альфа не мог всего припомнить.       Вечер вступал в свои права, сумерки наступали, звёзды зажигались, ну прям не вечер, а сказка. А потом омега долго рассматривал холостяцкую обитель и, как мог, так и скрывал разочарование увиденным.       Да уж, действительно, не пять звёзд, и даже не половинка с четвертинкой... Да ещё и не своя, к тому же, квартира, а съёмная.       Он долго искал место, где присесть, вызывая у Чонгука улыбку, а потом смотрел, как тот лихо варил макароны и жарил сардельки.       — И мы это будем есть? — спрашивал его Джин и потом со скептицизмом смотрел на слишком дешёвый ужин, держа в руках палочки и никак не мог нацепить макаронину, которая всё время соскальзывала.       Чонгук чувствовал, как на него смотрит омега и очень быстро поедал незамысловатое угощение.       — Можно было сказать, я бы купил вина, — пробурчал Джин и заметил, как щёки альфы заалели.       — Я не ждал гостей, прости, — и смерил взглядом своего необычного гостя, — А что ты предпочитаешь? — зачем он спрашивал, он и сам не знал, но хотя бы так омега перестал бы пялиться на него.       — Просекко, например, — начал он свой список.       — Хм, даже так, — хмыкнул альфа и улыбнулся, когда омега весь встрепенулся, заговорив о чём-то приятном для себя – плечи расправил, потом локон за ушко спрятал, потом снова вытащил его, наматывая светлую прядь на пальчик, а альфа ждал, когда же его прорвёт. — Просекко-ди-Конельяно- Вальдоббьядене, — будто скороговорку произнёс тот, от чего альфа замер на несколько секунд, переваривая название вина.       — Потом напишешь название, я так не запомню сразу, — и снова почувствовал себя каким-то, малость ущербным.       — И ничего сложного, — тот пожал плечиками кокетливо и снова повторил это же название, только быстрее, при этом так ненавязчиво поглядывая на альфу, растекаясь в лужицу от его реакции, — А ты что, не любишь это вино? — и, не дожидаясь от него ответа, он стал строчить, как из пулемёта, в своё удовольствие, таки найдя свободные уши, — У него, знаешь, такой фруктово-цветочный аромат и его можно пить весь день, да-да! Хоть заместо воды! — закивал он головой, когда альфа на него глянул вопросительно и очень неоднозначно, — А знаешь, с чем оно самое вкусное? — полностью игнорируя колкий взгляд, продолжил он, как ни в чём не бывало, по-видимому, таки, попёрло! — С канапе или профитролями с красной рыбой или икрой, а ещё с креветками или гребешками... Ну, можно с трюфелями, белыми, — и прям уточнил и так махнул ручкой, а на лице так и написано, ну кто же этого не ест?? — А ещё оно сочетается с овощами, — омега продолжил свои кулинарные познания, отмечая, что его очень внимательно слушают – он же главный актёр и сам себе режиссёр, и ещё бы и оператор и стилист, — И овощи такие, как, например, — и он так немножко задумался, приготовившись загибать пальчики, — Артишок, спаржа, — и ресничками так хлоп-хлоп, — Мангольд или шпинат, там много железа, — о-о, пошли познания в области медицины, — Ну можно ещё кива́но, — а сам смотрит на альфу, выжидая, если и не аплодисментов, то хотя бы простого восхищения с потерей сознания, — Ну, или пепино, если нет обычного помидора, — а вот это уже проблема – найти обычный помидор, это, на минуточку, не каждому дано, а сам продолжил, — А ещё вкусно, может быть, ну это так, на крайняк, запеканка из картофеля, ну... или из кабачков...       — Кабачки??? — и Чонгук распахнул глаза, услышав диковинный овощ, — Да что Вы говорите..? — удивился альфа «по-настоящему», — Ну надо же... Кабачки...       — Ну да, — как ни в чём не бывало, продолжил омега, принимая его удивление за чистую монету, совсем не замечая, как Чонгук едва сдерживал улыбку, — Ну можно ещё и карпачо из морепродуктов. Да-да, это тоже очень вкусно... А ещё Капрезе... — а сам таскает макаронину по тарелке, гоняя её вокруг остывшей сардельки.       — Как интересно, — подбодрил его Чонгук, отмечая про себя, что он немного сник, — И всё? — и почему-то ему не хотелось, чтобы этот чудно́й омега не умолкал.       — Нет... Ну почему же – всё? — и омежка уселся поудобнее, по-турецки складывая ноги, отодвигая, при этом, от себя ужин, — Ещё очень вкусно с мясной нарезкой, с ветчиной там, или с мортаделлой, — и смотрит, как альфа кивает головой, явно запоминая изысканные вкусы своего гостя, — А вот, сыр с плесенью не рекомендую! – сказал, как отрезал и ещё пальчиком так покачал, типа, а вдруг он не понял, так он и продублирует.       — Ну, а как насчёт сладостей? Ну, например, мороженое или пирожное, конфеты, например, — и Чонгук сложил руки на груди и широко расставил ноги, интересный прям у них разговор получается и он даже захлопал ресницами, когда на него Джин чуть ли не зашипел!       — Фу-фу-фу, ты что?! — ну возмущение через край, — Просекко со сладким не пьют! — ах, Боже мой, какой невежа – прям вопило всё его тело и жесты и выражения личика, но он промолчал, не став тыкать, не очень светского альфу, в собственный лоток с дерьмом, — К сладкому нужно пить только Москато-д-Асти! — сказал, как что-то само собой разумеющееся.       И к тому же клацнул языком, будто точку поставил.       — А я думал, что можно просто чай попить, — выдал альфа несусветную чушь.       Боже мой, ну как можно??       Побойтесь Бога!       — Ты, кстати, будешь чай? — он вообще слышал лекцию или у него там в голове сквозняк??       — Но я хочу Просекко..! — и точка, как вердикт и ручки на груди и слеза вот-вот готова на старт!       — Ну Просекко, так Просекко, — и Джин смотрел, как Чонгук, этот неотёсанный тип, наливает кипяток в две кружки, в которых, на самую верхушку, выплывают два пузатых пакетика чая, — Сколько тебе сахара? — и полный игнор к его удивленному личику и ложка ныряет со скрипучим шелестом в сахарницу.       — Но я... — как-то даже проныл омежка, глядя на неприглядную жидкость, чуть не плача, — Я же хотел Просекко, а тут это, — и он выдал такую моську, от которой альфа рассмеялся.       И кто скажет, что ему почти двадцать два?? Ну дитё и всё тут!        — А Просекко будет завтра, — теперь выдал свой вердикт Чонгук и подвинул к нему чашку, — Пьём чай и спать.       — Уже спать? — а время-то детское!       Он только в свет выходит в это время, вообще-то! И как он будет спать?? Сна вообще-то ни в одном глазу! Их что, выколоть что ли??       — А ты что-то хотел другое? — ну чем ни кошка с мышкой, да?       — Я не знаю... — и омега пожимает плечами, хотя в глазах бутылочка искрится, заместо денюшкав (гы-гы).       — Мне завтра вставать рано, да и тебе, наверное, тоже, — как предположение добавил он и глянул на омегу — тот спать и не собирался, по-видимому —глазки, горят, весь такой на взводе, ручки в кучку собрал и пальчики перебирает между собой.       — А где..? — потянул он и глубоко вздохнул, от безысходности, видимо, — Я где буду спать? — и почему-то Чонгук не удивился, когда услышал этот вопрос, как он уже понял, его «Я» важнее всего на свете, но это не отталкивало, как ни странно.       — Ты ляжешь тут, — и он хлопнул по дивану, — А я там, — и указал на небольшое кресло в углу комнаты, уже вытаскивая из шкафа запасной плед.       — Ты будешь спать там?? — не веря своим глазам, переспросил паренёк, как будто он спрашивает о чём-то несуществующем.       — Не бойся, я тебя не трону, —поспешил успокоить он омегу, развернулся и выключил свет в комнате и вышел, давая омеге раздеться и лечь.       — Я всё... — послышалось из комнаты и Чонгук вернулся, привыкая к темноте, при этом улавливая, как лежит паренёк и почти не дышит.       Он чувствовал на себе его взгляд, когда раздевался, он слышал, как тот затаил дыхание, когда альфа остался только в одних трусах и уловил, как Джин отвернулся к окну, шелестя одеялом.       — Ты странный, — прозвучало в тишине, когда Чонгук, увалился в кресло и закинул ноги на, рядом примкнувший, стул.       — Почему?       — Ну, не знаю. Приглашаешь в дом незнакомого человека, уступаешь ему своё место, кормишь, и вообще, — и дальше он наверное слушал бы его возражения, но омега замолчал, обдумывая ситуацию, — И к тому же на тебе так много татуировок, — сказал он, скорее не в тему и Чонгук улыбнулся в темноту, — И зачем тебе так много?       — Мне просто нравится, — ответил альфа, — Никто мне запретить не может, да и я совсем не юноша... — и не закончил фразу.       Да, ведь и правда, никто запретить не может...       — А твои родители?       — Их нет, — тихо ответил он.       — Да? А где они? — поинтересовался омега и притих, в ожидании ответа, хотя ответ, кажется, вот он, на самой поверхности.       Омега лежал и смотрел в окно, как там светила луна, как странные тени наполняли комнату, как чужой запах проникал в сознание. И думал он о том, что уснуть у него не получится. А сзади него, в другом углу комнаты, в неудобном кресле, полулежал незнакомец. И как он вообще осмелился принять предложение о ночлеге?       А вдруг он маньяк??       Насильник???       И по телу жаром прокатило, как паровозом. И сейчас он лежит в чужой постели, а в голове вопросов на миллион и столько же пробелов в отсутствующих ответах. А внутри что-то сладкое расходится и такое неспокойное, и перед глазами, как наваждение, альфья широкая спина, с перекатами мышц над лопатками и мощный окат плеч.       И спина у него...       Блестящая...       То ли от пота, то ли от загара и тонкая талия, переходящая в подтянутые ягодицы, а там...       А там уже бесстыжее воображение понесло его, в сумасшедшие дебри загоняет бедолажку, в тупик жажды за сильным телом и внутри закипело всё, как в котле.       И он вздрогнул от неожиданности, когда тихий голос альфы огласился в кромешной тишине.       — Мне было шестнадцать, когда мы отдыхали на море, — тихо начал говорить мужчина, а омега прислушался, боясь лишний раз вдохнуть громче, — Папа надул матрас для плавания и уснул на нём и его унесло на волнах в море. Мы слишком поздно поняли это... — он замолчал, словно вспоминая то страшное время, и Джин мог поклясться, что услышал, как альфа сглотнул тугую слюну... — Когда отец хотел поплыть туда, искать его, кто-то уже вызвал спасателей, но было уже поздно...       В комнате воцарилась абсолютная тишина.       Было слышно, как где-то далеко лает собака, кто-то пробежал под окнами, у кого-то зазвонил телефон.       — А потом..? — на выдохе спросил омега, выжидая ужасный конец истории.       — Отец пережил папу на полгода, — печально ответил Чонгук и вздохнул, — Меня тогда, как несовершеннолетнего, определили в детдом, и я там пробыл до восемнадцати...       — Так ты детдомовский? —как-то сразу вспыхнул Джин и тут же пожалел, — Ой, прости... — замолчал и сел на кровать, подобрав под себя ноги, обнимая коленки и укладывая на них подбородок.       Тишина от рассказа казалась какой-то зловещей, хотелось переключиться на что-то более позитивное, но слов не находилось.       — А потом? — снова спросил омега шёпотом, сгорая от любопытства.       И, как в той страшилке, когда все сидят в тёмной-тёмной комнате, а за окном непроглядная ночь и луна скрылась за тучами. Где свет не поступает в окна, где деревья от ветра скрипят и скребут длинными когтистыми ветвями по ставням. Где лишний шорох может вызвать дикий вопль и руки трясутся от страха. Когда тело напряжено до предела и душа ждёт чего-то ужасного и кажется, что сам ужас своими липкими щупальцами ползёт уже по стенам, мерзко шелестя присосками по обивке дивана. Ещё мгновение, и они опутают его, несчастного человечка, своими жуткими конечностями и утащат в страшные подземелья и будут там издеваться над ним...       ...И Джин посунулся вперёд, подальше от своего воображаемого ужаса, с опаской прислушиваясь к посторонним звукам. Душа тряслась в напряжении, как тонкий нерв под сильным натяжением и, как закон подлости, или так должно быть! Но... На кухне включился холодильник, и это подействовало на него ошеломительно!       Джин закричал, забивась в угол дивана! Но там ведь жуткое чудовище притаилось, Господи!! И о чём он только думал?? Он оборачивается и смотрит, как тень от проводов пляшет по простыне и это так напоминает ему о том самом огромном спруте, что появляется из пучин морских!!       Его второй крик разносится в тишине, как гром среди ночи, ну вообще-то ночь и есть, и он бросается с кровати и так эпически путается в одеяле и падает, когда спешит в тот угол комнаты, где на него смотрят два огромных глаза! Огромные светящиеся в темноте глаза и новый ужас его охватывает, когда на его последних метрах он спотыкается обо что-то и с визгом запрыгивает на руки альфе!       — Господи, ты чего?? — засмеялся Чонгук, рефлекторно прижимая к себе дрожащего омежку.       — Там..! — и он зажмурился, боясь глянуть своему страху в глаза, — Страшно, — пролепетал он и сильнее вжался в мужчину, совсем не осознавая, что они оба одеты только в нижнее белье.       Несколько минут была абсолютная тишина, потом страх начал проходить, и только сейчас до омеги стало доходить, в каком они положении находятся.       Чонгук так и полулежал в этом неудобном кресле, прижимал к голому торсу дрожащего омежку, пока тот обнимал его широкую грудь и дышал куда-то в шею. Дыхание у обоих прерывалось, когда оба краснели, как подростки.       Ну ладно, Джин...       Ему ж положено, он ведь слабый пол, а вот Чонгук не на шутку забеспокоился — в груди, запекло как-то позорно и так не кстати и голову закружил аромат сахарной ваты.       Его собственный запах, терпкий такой, мужской, с тонкими нотами мускуса и по́та, будоражил голову слабому пареньку и, наверное, или так просто должно было случиться, они как-то синхронно повернули головы. Совсем немного... Только омежка вверх, а альфа немного в сторону и вниз.       Обоюдные дыхания опалили губы, потом замерло всё вокруг и лишь далёкий свист в ушах шипел им что-то.       Джин не заметил, как большая рука коснулась его волос, потом ушей и он ещё больше оглох, когда ладонь прижалась к виску, а пальцы прошелестелили по ушной раковине, и он уже не слышал, как выдал, то ли стон, то ли всхлип, но уже в следующее мгновение его губ коснулись мягкие уста...       И резкая слабость и головокружение полностью оккупировали его. И тёплые губы и резкий холод металла от пирсинга в губе, и такой контраст температур, что он почувствовал, как в позвоночнике всё превращается в пластилин.       Он выше к нему потянулся, носом уткнувшись в мужскую щеку́, ощущая лёгкую небритость, от которой его повело окончательно...       Рука сама полезла вверх, охватывая волнистые волосы, потом сползла ниже нащупывая мощную шею, а там уже и воображение подоспело, разрисовывая что-то предстоящее и бесстыжее такое, и горячее, во всех красках...       И губы сами задрожали, когда рот открылся шире, впуская горячий и мокрый язык, и он, кажется, потерялся в дебрях его запаха, в его сильных руках...       Чонгук успел лишь заглянуть в его глаза, замечая, как в них блестит пламя и время замедляется. Как стрелки на часах уже не так громко тикают и реальность куда-то исчезает.       А в животе бабочки хаотично порхали, и ночь сули́ла им длинную бессонницу. И им хорошо становилось, пока город засыпал, или только-только просыпался, пока пальцы переплетались между собой и о вечности не хотелось говорить. И всё пространство сжималось в их маленькой комнате, пока пелена на глаза опускалась и голова кругом шла...       Две пары рук касались запрещённого, и по ним жар шёл от тела, глаза жгло, а в груди назревал огромный шар адреналина. И лишь в какой-то момент накатывало мнение, что неправильно это и разве можно так, но его быстро смывалось волной похоти.       И чем больше тела их оголялись, тем сильнее била дрожь и сладкая истома отравляла их тела, превращая их в горящую массу, жаждущую ласки.       А потом комната наполнилась томными стонами и шелестом постельного белья, когда альфа перенёс омегу на руках на диван, и они вдвоём срывались в про́пасть, когда по телам разливалась горячая кровь, стекая в пульсирующие точки их естества.       Пошлость рукоплескала и визжала от восторга, пока тела изголодались по сексу.       Толчок...       Второй, третий, десятый...       Со счёта они сбивались и омега в его глаза чёрные смотрел и его так сильно полосовало фейерверками, что так сладостно разрывали его тело.       Потом они какое-то время лежали в абсолютной тишине, разрывая покой поцелуями и касаниями. Поспать этой ночью не было дано...       Утро встретило их тишиной и неловкостью, а потом альфа варил кофе, пока омега сидел на кухне, укутанный в одеяло и так загадочно улыбался.       Они молчали, пока завтракали, и кажется, что Джин уже не боялся уходить и разговор о том, что ему некуда идти не начинался.       И, как ни странно, это альфу не расстраивало, но об этом он почему-то не мог не думать.       — А можно мне прийти к тебе завтра? — этим вопросом, он обозначил догадки Чонгука, что он не останется. Да?       За ночь, видимо, обида на отца прошла, как и слёзы, что уже и не вспоминались.       Альфа смотрел на его яркие щёчки на его улыбку и молчал. Он просто давал ему право выбора, понимая, что по сути, он ещё мальчишка – молоденький, капризный милый омежка, привыкший получать всё и сразу.       Чонгуку было приятно находиться в его обществе, приятно и вкусно было с ним целоваться, приятно было держать его за руку, обвивая сильными руками вокруг тонкой талии.       Когда он провожал его, Джин на него так загадочно смотрел, так мило стеснялся и прятал лицо в ладонях.       — Приходи ко мне, когда захочешь, — шепнул ему Чонгук, и снова губы соединились в жарком огне поцелуя.       Они и не заметили, как к ним, почти беззвучно, подъехало такси и омега скользнул в него, на прощание касаясь рукой щеки мужчины. Чонгук ещё долго смотрел ему вслед. Автомобиль уже из виду пропал, а он все ещё стоял, оперевшись на косяк двери и улыбался самому себе...