Стокгольм

Ему снова снились кошмары. Темные, мрачные, холодные и длинные коридоры, наполненные криками боли и страха. Цепкие и склизкие лапы тянулись к нему сквозь непроглядную тьму, готовые схватить его в момент слабости. Нельзя останавливаться. Даже если ноги перестанут слушаться и легкие откажутся втягивать воздух, даже если тело решит подвести в самый ответственный момент. Только вперед, нужно бежать, что есть сил, не бояться превозмогать боль в мышцах и двигаться дальше. Ведь иначе… Иначе он навсегда останется пленником собственного безумия, заточенным в стены, сотканные из его же кошмаров. Влажные, холодные кирпичи, покрытые мхом и плесенью, окружали его с обеих сторон. Впереди — пустота, непроницаемая и всепоглощающая. В ней нет ничего и кажется, что ничего и не будет. Казалось, что именно в ее глубине рождаются все те страшные крики и стремительно несутся ему навстречу, отражаются от серых потрескавшихся стен и вбиваются в его сознание, точно тысячи отбойных молотков. Хотелось закрыть уши, самому начать кричать с силой, способной лопнуть барабанные перепонки — лишь бы не слышать этот ужас, лишь бы не слышать зловонное, хрипящее дыхание зверя за своей спиной. Этот зверь разрушал стены, холодные кирпичи падали на пол и моментально превращались в пыль под весом монстра, словно они были для него лишь игрушкой. Его острые когти царапали пол, оставляя на нем глубокие отметины; хищные глаза неотрывно следили за щуплой фигуркой, маячущей в нескольких метрах от него. Сейчас… Сейчас он сделает рывок и проглотит его заживо, без жалости и сожалений. И не останется больше ничего. Пустота. Это и есть зверь, который с животной яростью несётся за ним сквозь коридоры Видомнии. Этот зверь — Тьма. Он Все, что было и он Все, что будет. И с каждым рассекающим воздух ударом когтя по спине, с каждым криком боли, который издает Эбардо, в душе рождается то, от чего он так стремительно убегает по бесконечным коридорам башни. И с каждым касанием этого зверя его Искра медленно, но верно гаснет. С нервным вздохом, Эбардо открыл глаза. Подушка была мокрой и липкой от пота. Руки, не слушаясь владельца, слегка подрагивали, а по щекам струились холодные, мерзкие слезы. Неловким движением, Эбардо вытер их рукавом и посмотрел на запястья. Устало потер их, удостоверяясь, что они больше не скованы цепями. Из груди снова вырвался непроизвольный вздох или, скорее, всхлип и Эбардо закрыл лицо руками. Рубашка прилипла к спине из-за пота и противно холодила кожу. Прошло несколько месяцев с того момента, как Эбардо сбежал из Видомнии, но кошмары, терзавшие его в башне, продолжали мучить его и на свободе. Сможет ли когда-нибудь он забыть тот ужас? Сможет ли он когда-нибудь перестать бояться собственной тени? Тьмы, клубившейся в глубинах старого замка и пустоты, притаившейся где-то в его душе? Ответа Эбардо не знал. Да и никто во всей вселенной не был способен ответить на эти вопросы. Тело, тяжелое и неподъемное, едва слушалось, но Эбардо кое-как выполз из одеяла, запутавшего его в кокон. Он медленно натянул штаны и, пошатываясь, направился в ванную комнату. В голове все еще мелькали коридоры Видомнии, выныривали из памяти и старались зацепить Эбардо лишь затем, чтобы утащить вниз, в глубины сознания. «Чертова старуха…» — выругался про себя Эбардо, набирая воду в ладони. Быстро ополоснув лицо, он взглянул в зеркало. Белки глаз покраснели из-за слез, отчего радужка зеленого цвета казалась в разы ярче, чем она есть на самом деле. Но они были зелеными. Не желтыми. И это радовало истерзанную кошмарами душу Эбардо. Пару месяцев назад ему было страшно смотреть в зеркало. Он боялся увидеть свое изнеможденное, похудевшее от голода и усталости, лицо. Боялся встретиться взглядом со своим отражением, вновь увидеть в собственных глазах тьму и страх, сковавшие его столько лет. Если бы его тогда увидели остальные мироходцы, они бы ни за что не последовали за ним. Эбардо вернулся в свою комнату, или, как он сам любил называть это место, свои покои и зажег еще несколько свечей, прогоняя подступившие к нему тени. С каждым днем спать без света становилось все тяжелее и тяжелее и эту проблему стоило решить как можно скорее, иначе он потеряет весь свой авторитет в глазах других преступников. А еще, что бесило больше всего, он буквально слышал этот приглушенный смех, разносящийся тихим эхом по залам замка. Чертов бог неустанно следил за Эбардо, радуясь каждому его проигрышу, каждым кошмаром, мучавшим его. Эбардо надеялся лишь на то, что вскоре ему все же удастся заткнуть Джодаха. Раздавить. Стереть. Уничтожить. А времени у него осталось совсем немного. И если Эбардо облажается, если не успеет вовремя осуществить свой план… Нет, об этом даже думать мерзко: у него есть все козыри для победы. Все, кроме… Эбардо поджал губы и запрокинул голову вверх. Он всегда понимал, что ему суждено проиграть. Будучи скованным цепями в Видомнии, он ощущал, как медленно гаснет его Искра, как меркнет вокруг него свет. И не было никакой надежды на спасение, абсолютно никакой. Оставалось лишь смиренно принимать реальность такой, какой она была. Была… Ключевое слово во всем этом. Если бы в Междумирье не появился Лололошка, Эбардо так бы и сгнил в своей тюремной камере. На всю оставшуюся жизнь остался бы погасшим. Мерзким, отвратительным даском. И сколько бы Эбардо не кичился своим могуществом, сколько бы в его армии не было мироходцев… Без Лололошки он не сбежал бы. И без Лололошки он не сможет перезапустить Вселенную. От осознания этого факта руки сжимались в кулаки сами собой. Больше всего Эбардо ненавидел проигрывать. И не меньшую ненависть он испытывал к ощущению собственного бессилия, к своей слабости. Но что наиболее важно и что бесило во всем этом больше всего: Эбардо боялся. Боялся, что окажется слабее и проиграет в самой ответственной его битве. Страх. Какое же мерзкое чувство. Темное, мрачное и липкое, пронзающее душу насквозь и выворачивающее его наизнанку. Родившись однажды, страх не отступает никогда. Он живет, питается, растет и однажды в один момент поглощает человека живьем. Рвет, мечет, топчет. Растекается склизким пятном по сердцу и сжимает его крепкой, звериной хваткой, пока оно не перестанет биться в кулаке. Страх — самое истинное, самое неподдельное чувство, на которое способен человек. Да, Эбардо ненавидит проигрывать. Но лишь потому что он боится оказаться слабее. Боится быть растоптанным собственными амбициями, боится оказаться на дне социальной жизни, боится умереть, будучи никем и оставшись ничем. Чувство страха. Вот что Эбардо ненавидит всей своей душой. Эбардо вздохнул и поморщился. Если он так и продолжит сидеть сложа руки в своих покоях, победы ему точно не видать. Он ведь знает, что прямо сейчас, в этот момент, его убежище разыскивает толпа мироходцев, а значит нужно как можно быстрее начать действовать. Лололошка… Глупое, смешное имя. Эти дурацкие очки, за которыми скрывается надменный, насмешливый взгляд. Сколько бы раз Эбардо не смотрел в его глаза, в них всегда плещется самоуверенность. И уже от этого факта хотелось растоптать юного пустотного мага, силой вырвать из его сердца храбрость, показать ему, как жесток может быть мир с теми, кто смотрит на него сквозь стекла голубых очков. В какой же ярости был Эбардо после его поражения в борьбе за Эстебана! Перед его носом этот наглый мироходец выхватил его потенциальную пешку. Казалось бы мелочь, но Эбардо ненавидел проигрывать. И он больше не собирался давать фору мироходцу в смешной курточке. С каким же упоением он смотрел на то, как с глаз Лололошки спала пелена всесилия. Он не смог защитить то, что было ему дорого, не смог спасти всех, не смог победить в этом маленьком поединке. Это был большой шаг Эбардо к достижению его цели. Он покажет юному контру, что такое боль, что такое страдание. Что значит быть скованным в своих действиях и какого это — осознавать, что невозможно переиграть судьбу. Стереть эту насмешливую улыбку… Уничтожить сердце, любовь и привязанность… Разбить душу на сотни мельчайших осколков, в которых не отражается ничего, кроме боли… Разрушить призму доброты, сквозь которую смотрит Лололошка на этот мир, на все, что в нем происходит, на него, Эбардо. Это отчаянное желание поселилось в сердце Эбардо и, словно гноившаяся рана, постоянно напоминало о себе. Сколько бы раз Эбардо не пытался отмахиваться от него, оно все равно возвращалось. Каждый раз, когда его взгляд пересекался со взглядом Лололошки. Медленно прохаживаясь по темным коридорам замка, Эбардо невольно вспомнил фразу, брошенную Лололошкой во время их последнего разговора. «Ты жалок, Эо. Ты заблудился в собственном безумии и просто пытаешься сбежать из реальности в свой мир, рожденный больной фантазией. Ты проиграешь, Эо, как бы ты не старался». Эбардо сжал кулаки и стиснул зубы. Самому себе не хотелось признаваться, как сильно его задели эти слова. Животная ярость кипела и бурлила глубоко внутри, грозясь излиться наружу ядовитым потоком гнева и злости. В моменте хотелось броситься на контрабандиста, вгрызться ему в горло или ударить кулаком по этому юношескому лицу. И бить. Бить, пока с него не исчезнет эта чертова улыбка и в глазах не потухнет свет. Но вместо этого Эбардо рассмеялся. И щелкнул пальцами, меняя вокруг всю обстановку… Быть может, это был опрометчивый поступок. Быть может, этот путь куда гибельнее, чем кажется на первый взгляд. Может быть, в попытках силой переманить Лололошку на свою сторону, Эбардо потеряет время и победа утечет, словно песок, сквозь его пальцы… Но если он увидит, как в глазах контра меркнет свет. Если он увидит, как погаснет его душа, как в сердце поселится злоба на весь этот чертов мир, то это будет стоить всех поражений. Цель оправдывает средства. Когда-то кто-то чрезмерно умный бросил эту фразу, ставшую чуть ли не девизом Эбардо. И сейчас, стоя перед массивной дверью, в его голове не было ничего, кроме этого девиза. Цель оправдывает средства, да. Оправдывает. Эбардо сделал глубокий вдох и взялся за дверную ручку. Медленно, не создавая лишнего шума, открыл дверь и вошел в комнату. Здесь пахло сыростью и плесенью. Почти так же, как в его тюремной камере в Видомнии. На потолке медленно формировались капли воды, срывающиеся с определенной периодичностью вниз и разбивающиеся на тысячи мелких капелек. Приятный звук. В углу комнаты теплился маленький огонек свечи, почти погасший, но продолжающий попытки освещать комнату и дальше. Из-за этого трепыхающегося в надежде разгореться вновь огонька и небольшого сквозняка, пробивающегося сквозь щели между кирпичами, в комнате в диком танце плясали тени. Изможденная, усталая, раненая фигура, подвешенная за руки черными цепями к потолку, находилась по центру подвального помещения. Казалось, человек спит, уткнувшись подбородком в грудь. Черно-голубой клетчатый шарфик сполз набок, грозясь вот-вот сорваться с худой шеи. Очки валялись под ногами узника и, скорее всего, из-за удара об каменный пол, стекла в них разбились. Эбардо подошел ближе и вгляделся в лицо юноши. Он действительно спал, нервно морща лоб и хрипя — видимо, простудился от холода, царившего в подвале. Почти заботливо, Эбардо поправил шарфик и завязал его на более тугой узел. После чего поднял очки с пола и положил их в карман штанов. Юноша так и не проснулся, несмотря на все действия Эбардо. Все так же беспокойно спал, изредка мотая головой из стороны в сторону, поджимал губы и что-то бормотал. Эбардо подошел к столу в углу комнаты и зажег новую свечу, отчего в помещении стало заметно светлее. Вздохнув, Эбардо вновь приблизился к контру и в очередной раз вгляделся в его лицо. Почти детское, оно казалась до безумия наивным. Длинные ресницы подрагивали из-за беспокойного сна, грудь едва вздымалась из-за тяжелого, сбитого дыхания. Эбардо дотронулся пальцем до щеки Лололошки и неожиданно даже для себя резко ударил по ней ладонью. Насилие. Пожалуй, одной из самых мощных орудий, существующих в этой вселенной. Во всех мирах насилие глубоко укоренилось в сознании людей и кажется, что оттуда его ничем не выгнать. Это вещь, ставшая для многих чем-то нормальным, чем-то, что можно использовать ради достижения высшей цели. Но как долго может просуществовать мир, построенный на костях? На этот вопрос Эбардо знал ответ: недолго. Когда он перестроит вселенную… Когда он создаст новый, идеальный мир, сама концепция насилия перестанет существовать. Воцарится баланс, которого текущая вселенная просто не в состоянии достигнуть. Но пока… Пока что Эбардо приходится играть по правилам этой вселенной. И он обернет их в свою пользу. Эбардо смотрел, как из-за удара краснеет нежная кожа на щеке контрабандиста. Задумавшись о насилии, он упустил момент, когда Лололошка открыл глаза. Тот просто молча смотрел на него спокойным, ничего не выражающим взглядом, будто изучая человека, стоящего перед ним. — Доброе утро, — осклабился Эбардо. Лололошка в ответ еле заметно кивнул, не сводя взгляд с Эбардо. Тот ждал, что контр хоть как-то ответит, но Лололошка терпеливо молчал, явно не собираясь начинать диалог. — Как ты себя чувствуешь? Не заболел случаем? — лениво растягивая слова спросил Эбардо, ехидно прищурившись. — Нет, не заболел. Спасибо, что спросил, — хрипотца в голосе с головой выдавала его ложь, но Эбардо сделал вид, что ничего не понял. — Я не из вежливости, — фыркнул Эбардо, смотря на отпечаток своей ладони на щеке узника. — Я знаю, — пробормотал Лололошка, — зачем ты пришел на этот раз? Эбардо взял стул и поставил его напротив контра, невольно подумав о том, что тот при желании сможет ударить его ногой в челюсть. — Побеседовать… — рассеянно ответил он на вопрос, машинально отодвинув стул подальше. — Если ты опять заведешь ту же самую пластинку про перезапуск вселенной, создание нового мира и бла-бла-бла, то… — Нет, не совсем, — перебил его Эбардо, усаживаясь на стул, принимая, на его взгляд, расслабленную позу, — я хочу узнать о твоем прошлом. Лололошка непонимающе нахмурился и недоверчиво посмотрел на Эбардо. — Видишь ли… Мне известно, что ты со своей дорогой подружкой Фарагондой путешествовал в мой родной мир, — начал Эбардо и закинул одну ногу на другую, — и, кажется, вдоволь насладился компанией моего дорогого брата. Не считаешь ли, что немного нечестно, что ты что-то знаешь о моем детстве, а я о тебе не знаю ничего? — Нет, не считаю, — фыркнул Лололошка, отворачивая взгляд, — можешь точно так же отправиться в мой родной мир и узнать о моем детстве сам. Эбардо растянул губы в улыбке. Сам того не подозревая, юный контр ведет разговор в нужное русло. Что ему известно о Лололошке? Ровным счетом, ничего. Кроме того, что он является сильным пустотным магом, мироходцем, который теряет память при переходе из одного мир в другой. И еще по какой-то причине этот юноша так интересен Джодаху. — К сожалению, я понятия не имею, из какого мира ты пришел, — ответил Эбардо. — Как и я. Эбардо молча смотрел в его глаза. Ему казалось, или без очков его взгляд стал чуть менее наглым? Или же просто контр наконец осознал бедственность своего положения? — И все же, удивляешь ты меня, Лололошка. Такой сильный пустотный маг с такой мощной Искрой, но при этом не способен переходить в другие миры без потери памяти? Как-то это… несерьезно, — улыбнулся Эбардо. Лололошка опустил взгляд вниз. Усталость давала о себе знать — он висит здесь, скованный в цепи из анти-скинта, уже порядка недели. Голодный, больной, побитый. Иногда к нему приходят другие мироходцы. Пытаются найти с ним общий язык, уговаривают перейти на сторону Эбардо. Для того стало открытием, что кучка наиопаснейших преступников относятся к контру с сочувствием. Впрочем, если подумать, это не так уж и удивительно — он в конце концов и освободил их из тюрьмы. Тем не менее, есть мироходцы, настроенные к нему не так благосклонно. И Эбардо никогда не запрещал им вымещать на Лололошке злобу. Эбардо поднялся со стула и подошел к узнику почти вплотную. Прошлое Лололошки не так сильно его волнует — гораздо важнее расковырять какие-нибудь застарелые раны, найти слабости юного мироходца, понять, на какие точки нужно давить, если Эбардо хочет переманить его на свою сторону. Он вновь коснулся его щеки, с которой так и не исчезнул след. — Я сломаю тебя, контр, — произнес Эбардо без улыбки. — Я буду терзать твою душу до тех пор, пока ты просто не станешь слушаться и не начнешь исполнять мои приказы. И неважно, сколько времени это займет: день, неделю, месяц. Я сломаю тебя и вылеплю из тебя нового человека и тогда… — Эо… Эбардо осекся. Слегка наклонив голову набок, он заглянул в глаза Лололошки. В чистые, голубые глаза, на дне которых все так же плещется уверенность в себе и собственных силах и которую он так отчаянно пытается уничтожить. — Ты ведь знаешь, что времени у тебя не так много, — с улыбкой произнес Лололошка. — Говоришь, месяц? Не кажется ли тебе, что к тому моменту твоя Искра должна будет погаснуть? Тогда ты проиграешь спор с Джодахом и все, финал игры. Эбардо поджал губы. По какой-то причине, контр знал, что близится срок завершения его пари с богом. В попытке выведать хоть какую-то слабость юного мироходца, Эбардо невольно выдал свою. Блеф не сработал. — Я могу в любой момент уйти из Междумирья, — процедил он, — и забрать тебя с собой. — Тогда тебе придется снять эти цепи и есть риск, что я успею сбежать, — вновь улыбнулся Лололошка. — Довольно! — крикнул Эбардо и нанес еще один удар по щеке контра. Он больше не мог выносить эту самодовольную ухмылку на лице Лололошки. — Я сломаю тебя за месяц. Сломаю, чего бы мне это не стоило. Лололошка поднял голову. На секунду, Эбардо подумал, что в его глазах появился страх, но… Черт возьми, он улыбался. — Вперед! Давай! Покажи, на что ты способен! Что у тебя в арсенале? Будешь пытать меня, пока я не начну молить о пощаде? Или будешь каждую ночь насылать на меня кошмары? Или может быть будешь каждый день ныть о том, как важно перезапустить вселенную и почему я должен тебе в этом помочь? Знаешь, я начинаю думать, что один ты все же не справишься, — на одном дыхании выпалил Лололошка, — иначе зачем тебе так стараться? Или я такая большая помеха на твоем пути? Так убей меня и дело с концом, Эо! Или ты даже на это не способен? Эбардо шокированно смотрел на него. Неделя… Он провел здесь неделю, но… Огонь в его глазах, вопреки всем ожиданиям, стал гореть еще сильнее. Месяц… А справится ли Эбардо? Сможет ли он сломить железную волю этого мироходца? — Здесь не я узник. Это ты пленен собственным бессилием, несбыточными желаниями и грандиозными амбициями. Ты можешь сколько угодно кичиться своим могуществом и гордиться своими умениями, но признай одно… — голос Лололошки стих на мгновение, но лишь затем, чтобы спустить Эбардо с небес на землю одной фразой. — Ты слабак, Эо. Его слова эхом кружилась по комнате, ударяясь об стены и отскакивая от них, отбойным молотком вбиваясь в уши Эбардо, как крики узников из Видомнии. Слабак? Ярость. Еще одна первобытная эмоция, вместе с тем одна из самых чистых и искренних. Эбардо казалось, что ярость затапливает его с ног до головы, пеленой застилает взор перед его глазами, путает мысли и мешает трезво расценивать ситуацию, но… Неожиданно для самого себя, Эбардо был спокоен. На его лице расцветал хищный оскал, достойный самого лютого зверя Междумирья. Он нанес удар. Затем еще один. И еще. В челюсть. В ребра. В солнечное сплетение. Снова в челюсть. Свеча, которую Эбардо недавно зажег, яростно трепыхалась в такт его ударам. Еще чуть-чуть и единственный огонек в этой комнате погаснет и тьма поглотит все: стол, стул, цепи. И двух узников, заточенных в свои железные принципы. Двух противоположностей, столкнувшихся в схватке в невозможном мире. Двух людей, которые никогда не должны были встретиться, ни в одной из временных линий. Двух мироходцев, которые могут изменить весь мир. Эбардо опустил руки и нервно задышал. Тут же пришло чувство вины: если он и дальше будет не сдерживать себя, он и впрямь может убить Лололошку. И тогда всем его планам настанет конец. Тряхнув головой, Эбардо развернулся и медленно пошел к выходу, но голос Лололошки остановил его. — Эо… Он развернулся и хмуро спросил. — Чего еще? — Неделя. Если убедишь меня за неделю… Ну или, как тебе нравится говорить, сломаешь меня, я помогу тебе перезапустить вселенную. — А если нет? Лололошка поднял взгляд, сплюнул кровь, и, все с той же улыбкой, сказал: — Отстроишь заново Видомнию и будешь в ней тихо и мирно доживать свои дни вне тюрьмы времени. Ну, что скажешь? Заключим пари? «Вот как… Значит, ты все же решил играть по-крупному, да, Лололошка? Использовать мои слабости против меня, раз за разом выкидывать свои козыри? Неделя… Семь дней и моя мечта будет осуществлена. Семь дней… И не будут нужны ни Поэна, ни мироходцы, никто. Только ты и я». Эбардо медленно подошел к Лололошке. Вгляделся в эти бездонные глаза, на дне которых горит невиданной силы огонь. Его рука была холодной, как лед. Гладкая, кожа, словно у ребенка. Ни следа мозолей, будто бы Лололошка и меч в руках никогда не держал. Эбардо с силой сжал ее, почти до хруста костей и произнес слово, эхом разнесшееся по пустым подвальным коридорам. — Идет.