Стокгольм

Поэна. Город, вечно находящийся в ночи. Город, освещаемый лишь фонарями да огнями из жилых домов. Город, который спокойно можно назвать «невозможным». Он курсирует где-то между мирами, движется в пустоту, из которой и был рожден. И несмотря на то, что в этом городе зачастую происходит что-то нехорошее, несмотря на то, что его населяют не самые лучшие люди в мультивселенной, это место стало Франу по-настоящему родным и близким. Можно сказать, Поэна — это его дом, за который он готов биться до последней капли своей эльфийской крови. За каждый квартал, за каждую улочку, за каждый чертов кирпичик в стенах и домах этого города. И особенно за людей, которые его населяют. Да, они далеко не самые светлые существа, которых можно повстречать, гуляя по просторам мультивселенной, но все же… Все же теперь Фран, будучи гарантом, несет ответственность за каждого из них. Это его бремя, которое ему придется волочить за собой до самого конца. Бороться за каждую жизнь. Бороться, несмотря ни на что — путь, который Фран не выбирал, но по которому ему предстоит пройти. Тем не менее, маленький червячок беспокойства все же шевелился в его груди — новоиспеченного гаранта одолевали сомнения. Да, Фран достаточно сильный маг, способный принимать важные решения, координировать действия большого количества людей и подстраиваться под любую ситуацию. И все же… Справится ли он? Сможет ли он спасти их всех, если он не смог защитить всего одну жизнь? Если в попытке контролировать все, что происходит, он не смог уследить чуть ли не за самым дорогим ему человеком в этом городе. А жизнь продолжала размеренно течь, как будто бы ничего и не случилось. В прилавках все так же появляются свежие фрукты, все так же точатся ножи и главный портал все так же продолжает зажигаться раз в несколько минут. Люди собираются у Пса, в Абраксасе, делятся новостями и переживаниями, а в квартале пряностников все так же загораются и гаснут огни, извещая о начале нового дня. И хоть все чувствуют напряжение, повисшее в воздухе, город продолжает жить. И никто не знает, какая большая угроза нависла над ними… Никто не знает, что Поэна лишилась своего самого доброго и открытого жителя. Контрабандисты все так же несут добычу к Чарли. Все так же в Залах Травника разливается по кружкам чай. Все так же собираются люди у статуи Бога Времени и все так же из квартала убийц доносится звон бьющихся друг о друга мечей. Фран никогда не задумывался, насколько же в Поэне не ценятся жизни других людей. Если пропадет какой-нибудь контрабандист во время вылазки за особо опасным зверем, никто этого и не заметит, никто не поднимет город на уши и никто не станет тратить свое время на поиски потерявшейся души. Если в центре квартала убийц повесят еще одного провинившегося человека, никто не станет узнавать, кто это и по каким причинам его настиг такой бесславный конец. Если какой-нибудь даск, обитающий в жалких лачугах у выхода из Поэны вдруг заболеет… Никто не позаботится о нем. Никто не станет рисковать репутацией, терять силы, время и скинт на то, чтобы сохранить его жизнь. Поэна. Город, погрязший в грязи, тонущий в эгоизме и жестокости жителей, что его населяют. Город, в котором обитают озлобленные на весь мир твари, загнанные, словно какие-то дикие звери. Город, в котором отсутствует понятие морали и который держится лишь на сомнительных запретах и законах. Не на дружбе, не на поддержке и любви, а всего лишь на преступлениях и страхе казни. И Франу приходится мириться с этим. Приходится любить то, что имеет. Ценить людей, которые даже в таком жестоком мире умеют находить свет и пытаются нести его в сердца других жителей города. Печально осознавать, что честь и сплоченность рождаются в умах поэнцев лишь тогда, когда им грозит неведомая доселе опасность. Когда-то давно, когда создание Видомнии было всего лишь в планах, Фарагонда говорила Франу, как жесток этот мир и какими злыми порой бывают люди. Насилие… Существовало ли оно до людей? Или родилось лишь тогда, когда впервые появился человек? Ведь на протяжении всей истории кто-то убивал кого-то: лиса охотилась за кроликом, сова ловила мышей, а волки гнались за оленями и рвали их тела на мелкие клочья своими острыми зубами. Убийства существовали всегда, но применять физическую силу ради собственного удовольствия умеют только разумные существа. Природа расставила все так, чтобы вселенная всегда стремилась к порядку. Но человек одним своим существованием его нарушает. Так рассуждала Фарагонда. Она не верила, что такие люди, как мироходцы, способны жить без преступлений. Что для них слово «мораль» — не пустой звук. Поэтому была создана Видомния — чтобы помочь вселенной достигнуть баланса. Понимала ли она, что тем самым она рождает лишь больше ненависти? На этот вопрос ответа у Франа не было. Фарагонда научила Франа играть в шахматы. Как же его бесила эта игра! Два короля. Тридцать фигур на доске, перемещающихся по ней лишь затем, чтобы победить короля соперника и защитить своего. Игра, требующая внимания, ума и концентрации — всего того, чего у Франа в силу юности не доставало. «Шах и мат» — звучало от Фарагонды раз за разом. «К черту эту игру!» — отвечал ей Фран и переворачивал доску, отчего все фигуры падали на пол с деревянным стуком. И в какой-то степени он даже считал это ничьей — если доска пуста и на ней не осталось ни твоих фигур, ни фигур соперника, то играть больше незачем. Мышление ребенка… Но таким был Фран. И того юнца, который легко жертвовал своими фигурами в неудачных попытках загнать короля соперника в угол, больше нет. Со временем, он стал дорожить каждой пешкой, думать над каждым ходом, просчитывать на несколько шагов вперед — тогда-то он в первый раз радостно воскликнул: «Шах… и мат! Крик победы, извещающий мир о том, что Фран наконец-то вырос. В глазах Фарагонды в тот момент читалось нечто похожее на гордость и она тепло ему улыбалась, радуясь этой маленькой победе своего подопечного. Да, она была не самым лучшим человеком, но… Она была его наставником и она научила его вещам, которые выстроили текущую личность Франа. Принципам, по которым он жил и живет до сих пор. Ценит каждую фигуру и дает шанс каждой пешке измениться, дабы стать ферзем. Фарагонда… Мысли о ней все еще приносят боль, сжимают сердце в тиски и с силой давят на грудь так, что у Франа рождаются в уголках глаз слезы. Железные принципы этого человека разрушились с разрушением Видомнии и женщина, которая раньше видела в мироходцах лишь зло, прониклась к ним сочувствием и пониманием. Неожиданно для самой себя, она перевернула доску и фигуры, которыми она играла все эти годы, с оглушительным стуком разбились о реальность. И чего ей это стоило? Королева оказалась растерзанной в клочья теми, кому она дала шанс стать лучше. Стать ферзями в игре под названием «жизнь». Фран сжал руки в кулаки. Несправедливо. Несправедливо, что ему приходится сохранять мир и бороться за свои фигуры, когда они так легко и жестоко лишают его самого дорогого, что у него есть. Фигуры, которые все так же смеются, прогуливаясь по главной площади. Все так же разменивают скинт на золото, на еду, на новую одежду. Все так же звенят кружками и поют песни, пьяной походкой расходясь по домам. Живут, не задумываясь о том, что ждет их впереди, не зная, что каждый день их жизни может оказаться последним. Не зная, что в попытке контролировать все, что происходит на доске, их гарант лишился своего ферзя. Фран даже не понял, как это произошло. Ашра и Лололошка собрали людей для поиска убежища Эбардо и каждая группа вернулась ни с чем: нигде, ни в одном уголке Междумирья за пределами Поэны и поселения Джонни не наблюдалось признаков существования других людей. Ни костров, ни подозрительных зданий, ни возникших из ниоткуда мусорных куч — ничего. Все вернулись усталыми, но довольными: да, они ничего не нашли, но ведь столько воров, столько магов и пряностников смогли побывать за пределами города. И это радовало их сердца, несмотря на то, что со своей задачей они не справились. Группа Лололошки вернулась последней. Испуганный Чарли не мог промолвить ни слова, мямлил что-то про светлячков и какой-то свет среди деревьев. Точно так же ничего не мог сказать и Траин, лишь повторял, словно проклятый: «Я знал, что нельзя отпускать его одного, я знал!». Только Джонни и Экстерро смогли вкратце объяснить Франу, что случилось. Лололошка в одиночку направился к подозрительному свечению, который они обнаружили в нескольких часах ходьбы от Поэны. Отсутствовал непозволительно долго и через сорок минут, после того, как он отправился на разведку, группу начало одолевать беспокойство. Они пошли за ним и… Ничего не обнаружили. Там, за деревьями, не было никакого свечения, лишь лес и светлячки. И Лололошки тоже не было: он пропал. Просто испарился без следа и сколько бы не искала его его группа, им так и не удалось ничего найти. Как не удалось найти и другой группе, которую Фран отправил на поиски. И сам Фран через око не смог ничего обнаружить. Лололошка не вернулся ни через день после пропажи, ни через два, ни через неделю. Прошло семь дней с момента той вылазки, но никакой информации о его местонахождении так и не было получено. И сейчас все просто забыли про него. Забыли, словно и не существовало человека, который столько всего сделал для Поэны. Пройдут месяцы, и клоны, сейчас прислуживающие пряностникам, даже они перестанут напоминать о существовании такого человека, как Лололошка. Но что больше всего беспокоило Франа, так это то, что Лололошка не отвечал ему через червефон. Сколько бы раз он не пытался послать ему мысленный сигнал, ответом ему была лишь тишина. Единожды. Единожды, в тот момент, когда Фран беспокойно спал, ворочаясь в своей постели. В день, когда не оставалось сил даже на то, чтобы держать веки открытыми, слабый, хрипящий голос прозвучал в уголке его усталого сознания: «Ф-ф-ран… Эб-эбардо, он… статуя… не дай ему…» Фран вскочил с кровати, напуганный до безумия. Спустя несколько секунд после получения сообщения, он осознал, что голос принадлежал Лололошке. Сперва он даже решил, что это был всего лишь кошмар, злая шутка его мозга, направленная лишь на то, чтобы еще больше измотать и без того замученную душу Франа. Но крохотный огонек надежды вновь загорелся в его сердце, прогоняя злые мысли прочь и рождая стимул двигаться дальше. Но сколько бы он не посылал ответные сигналы, сколько бы он не кричал в пустоту и не произносил его имя, Лололошка молчал. Его измученный и усталый голос все еще эхом проносился по истерзанному бессонными ночами разуму Франа, все еще звучал где-то на подкорке сознания, сообщая лишь об одном: Лололошка в опасности. И Поэна тоже. И если Фран прав, то и Ло, и Эбардо все еще находятся в Междумирье. Быть может, убежище преступников находится в какой-нибудь узкой пещере, проход в которую завален камнями. Или может быть они обосновались на одном из летающих островов и просто перемещаются в пустоте, отчего их так трудно найти… Теории, одна за другой, возникали в его голове, но тут же растворялись, разбиваясь о реальность. Эбардо сильный маг: ему ничего не стоит скрыть от невооруженного взгляда целый замок. Фран протер глаза и пошатнулся: усталость разливалась по его телу липкой субстанцией, наполняющей каждую клеточку его тела. Ноги перестали его слушаться и он уселся на край башни, свесив ноги с карниза. Голова кружилась и город, на который он смотрел сверху вниз все это время, стал медленно расплываться и отдаляться от его взгляда. Фран стал вбирать воздух в легкие с удвоенной частотой, чтобы мозг с током крови получал больше кислорода. Прислонил голову к прохладной кирпичной обкладке и закрыл глаза. Ему нужен отдых: от бесконечных забот гаранта, от угрожающей городу войны и просто от этого мира. Всего полтора часа сна — этого будет вполне достаточно. Мысли молниями проносились в его голове, кружились в запутанном танце, складываясь в непонятные образы и лица. Раз за разом в голове возникала картина, как Лололошка медленно несет бездыханное тело Фарагонды, испещренное ранами, с залитым кровью лицом и пустыми, безжизненными глазами, которые больше никогда не увидят свет. Эбардо… Сколько бы не старался Фран заставить себя успокоиться, сколько бы не силился здраво и трезво оценивать всю ситуацию, при возникновении его образа в голове у гаранта была всего лишь одна мысль: убить. Убить. Содрать кожу с еще живого тела. Сломать все кости, пока в руках Франа все еще теплится его жалкое тело. Пока его глаза все еще могут смотреть на этот чертов мир, пока его нейроны способны посылать в мозг болевые сигналы. От мысли о том, что этот монстр будет молить о пощаде и рыдать от терзающей его боли, у Франа забилось чаще сердце. Он убьет Эбардо. Убьет, потому что однажды он украл из его мира солнце. Убьет, потому что из-за него погиб один из самых близких ему людей. Убьет, потому что из-за него пропал дорогой сердцу Франа друг, и нет никакой надежды его отыскать. Медленно, переливчато и смутно, образ Эбардо менялся и старел буквально на глазах. Яркие, зеленые глаза тускнели, пока не стали совсем серыми. Темно-каштановые волосы поседели, на лице появились морщины и вот — перед Франом больше не стоит, злобно улыбаясь, Эбардо. Возник образ старика в сером костюме и нелепой шляпе, с желтыми, из-за потухшей Искры, глазами. Старик, с которого и началась вся эта история. Старик, который никогда не должен был появляться в этом времени. Эо. Гарант Поэны. Даск, не принявший свою судьбу. Обозленная на всю мультивселенную тварь, в голове которого на сотни лет притаились мысли об уничтожении всего живого и неживого. Человек, который не гнушался использовать самые грязные методы для достижения своей цели. Эо. Во всем виноват лишь Эо! Все проблемы, все, что произошло в Междумирье — его рук дело. И как же мерзко от мысли, что ему доверяли сотни жителей города, на него надеялись, в него верили. А он оказался предателем и лжецом. И теперь из-за его лжи всему может настать конец. Знал бы Фран, что вся их затея с уничтожением Видомнии обернется такой катастрофой, он убил бы Эо, как только увидел. И плевать на последствия — он бы сам себя запер в тюрьме и смиренно ждал бы момента, когда погаснет его Искра. Лишь бы с Поэной было все в порядке. С Фарагондой и Лололошкой. А ведь Ло тоже доверял ему… Эо стал для него близким человеком, другом и наставником. Почти отцом! Насколько же ему тяжело, наверное, было принять всю правду. Предательство — самый гнусный поступок, на который способен человек. Разбить сердце близкого, развеять все иллюзии, уничтожить веру в других людей — такое невозможно пережить без последствий. И, пожалуй, Фран понятия не имеет, какого было Лололошке в тот момент. Убьет. Точно убьет. Без жалости и сожалений. Мучительная и жестокая смерть. Убийство, на которое не способно ни одно животное. Если Франу и суждено стать преступником, если такими и выглядят в глазах других людей мироходцы — так тому и быть. Он встанет на путь насилия, продолжая этот круговорот ненависти. Нет смысла щадить тех, кто не знает, что такое пощада. Нет смысла испытывать жалость к тем, кто не знает, что такое жалость. Этот урок Фран усвоил. Он отомстит Эбардо. За всю ту боль, что он причинил этому миру. За всю ту боль, что он причинил Франу. За смерть дорогого ему человека и за то, через что он заставил пройти Лололошку. Голова склонилась вниз и подбородок уперся в грудь. Фран невольно закрыл глаза и откинулся назад, чтобы не рухнуть с самой высокой башни Поэны, если вдруг он провалится в сон — такой конец был бы не самым лучшим для гаранта и новорожденного мстителя. Мысли вновь начали путаться и обрывки прошлого стали всплывать в голове неясными, нечеткими картинами. Какой же беззаботной жизнь была до всех этих событий… Жизнь простого мага и ныряльщика, владельца Бессмертной Искры, улыбающегося всем посетителям эльфа. Жизнь Франа нельзя было назвать счастливой, но все же в ней были моменты, когда все шло своим чередом. Когда царил порядок, мир и спокойствие. — Когда же все наладится вновь… — спросил сам себя Фран и все же провалился в сон. Ему снились светлячки. Маленькие огонечки медленно кружились в одном бесконечном, завораживающем взгляд танце. Сотни, нет, тысячи ярко-зеленых искр горели в бескрайней тьме, полет каждого светлячка был хаотичен и лишен всякого смысла, но все вместе они образовывали единый механизм, движущийся глубоко в пустоту. Светлячки то сталкивались друг с другом, то разлетались в разные стороны, складывались в причудливые узоры и все кружили и кружили и кружили… Спокойный, чарующий танец, в который хотелось влиться и просто следовать за мерцанием зеленых огоньков. Не думать ни о чем. Просто быть светлячком, горящим ярко, словно звезда на темно-синем ночном небе. Но во всем этом танце, во всем этом едином механизме, что-то было не так. Какая-то малозаметная, но важная вещь, которую Фран не мог уловить из-за мельтешащих перед глазами искорок. Но стоит только приглядеться, стоит только понять, что этот механизм не идеален, как перед взором предстает то, чего глаз до этого в упор не замечал. Один из светлячков горел ярким, голубым пламенем, затмевавшим всех мельтешащих рядом светлячков. Метался из стороны в сторону, все никак не вписываясь в этот безумный танец. Горел ярче остальных, словно пытаясь тем самым компенсировать свой неуклюжий полет и внести хоть какой-то вклад в общее дело. И будто поняв, что ему не место среди своих сородичей, он осторожно замедлился и, изменив направление, полетел в другую сторону, в одиночку освещая темноту. Фран, не задумываясь, отправился за ним, свернув с тропинки. Ноги тут же начали путаться в корнях деревьев, резко сомкнувшихся по обеим сторонам от него; их ветки цеплялись за одежду, били по лицу, стараясь выцарапать глаза, но лишь задевали нежную кожу, оставляя неглубокие, но ощутимые порезы. Фран шел за светлячком, не обращая никакого внимания на возникающие перед ним препятствия, стараясь прикрываться от веток руками. Одеяние гаранта с каждым шагом теряло свою первоначальную роскошь и постепенно превратилось в изодранные и потускневшие лохмотья. А светлячок все летел и летел, словно нашел какую-то новую цель. Ловко и стремительно маневрировал между возникающими на его пути ветвями, с каждой секундой ускоряя свой полет. Франу пришлось перейти на легкий бег, чтобы поспеть за голубым огоньком, то исчезающем среди ветвей, то появляющимся вновь уже в другом месте. И он летел все быстрее и быстрее, со скоростью, с которой светлячки физически не способны летать. Фран не заметил, как начал бежать уже изо всех сил, стараясь игнорировать все бьющие его ветки, все раны, возникающие на его худом эльфийском лице. И вот, когда на коже Франа не осталось ни одного живого места, светлячок наконец замедлил свой полет. Остановился, замешкавшись, после чего медленно, кружась по спирали, начал опускаться на землю. Фран подставил руки и осторожно, почти нежно, поймал светлячка. Его свет осветил ладони, покрасневшие из-за полученных ран и выступившей на поверхность кожи крови. И как только светлячок коснулся его рук, его яркий голубой свет начал гаснуть. «Нет… нет-нет-нет!» — промелькнуло в голове у Франа, но он и глазом успеть не моргнул, как маленький огонек в его руках уже не горел, а едва мерцал. Предпринял слабую попытку разгореться вновь… и погас. В ту же секунду тысячи зеленых огней возникли из пустоты, тучей взвились над головой Франа и стремительно, единым механизмом, полетели на него. Пулями пролетали мимо, задевая кровоточащие раны, садились на оголенные участки тела и яростно кусали поврежденную кожу, будто это и не светлячки вовсе, а ужасные и агрессивные жуки, поедающие человеческую плоть. Фран застыл в немом крике, прижав к груди погасшего светлячка, стараясь защитить его от жуткого роя. И сквозь весь этот кошмар, сквозь ту бурю, ураганом кружащуюся вокруг него, он услышал все тот же слабый, хрипящий, тихий голос: — С-статуя, Фран… Не дай… Защити… г-город… — Ло… — рыдая, произносит Фран, — вернись, прошу тебя! — Ф-фран… я… Его собственное имя заглушил гудящий вокруг него рой и оно, как угасающее эхо, звенело в его голове, повторяясь раз за разом, сводя его с ума, причиняя невероятную боль — сильнее, чем поедающие заживо его плоть насекомые. «Фран… Фран… Фра-ан…» — Фра-а-ан, да проснись ты, Фран! Фран распахнул глаза и уставился на нависшее над ним лицо. — Наконец-то, ты не мог хотя бы вернуться к себе в дом, чтобы поспать? Простудишься, лежа на холодных кирпичах, — в голосе Ашры чувствовалось недовольство. Фран медленно поднялся и протер влажные от слез глаза. Это был сон, да? Голос Лололошки всего лишь померещился ему? Или все же… Он повернулся лицом к Ашре и неловко пробормотал: — Прости, я… — его голос приобрел хрипящие нотки, будто он и в самом деле простудился. Увидев выступившие на глазах Франа слезы, Ашра смягчилась и понимающе дотронулась до его плеча. — Кошмары, да? — тихо спросила она. — Мне в последнее время тоже снятся только кошмары. Я даже спать стала реже, представляешь? Лишь бы не возвращаться в эти ужасные сны. Фран вновь протер глаза рукавом — подумать только, Ашра увидела его плачущим! Только этого ему не хватало. — Все в порядке, Ашра. Как ты нашла меня? — спросил он, желая сменить тему. — С трудом, — сказала Ашра и села рядом, приняв позу лотоса, — я искала тебя пару часов и решила подняться сюда, думала, может хотя бы увижу тебя сверху. И она слабо рассмеялась, глядя на мельтешащих внизу поэнцев. — Все еще никаких новостей? — спросил Фран, понимая, что его ждет отрицательный ответ. Ашра грустно покачала головой. — Вообще-то… Нет, я ничего так и не обнаружила, мы с папой… Ну, со Шрамом, объездили все Междумирье только за сегодня раз пять. Мне кажется, я уже даже каждый кустик знаю, что только растет здесь. Но знаешь, я заметила одну странность… Фран посмотрел на нее, вскинув бровь. На его лице читался немой вопрос: «И что же?» — Помнишь, Экстерро говорил, что заметил светлячков? — спросила Ашра. От упоминания светлячков Фран поежился: в голове все еще мелькал образ затухающего голубого огонька. — И что они обитают только там, где тепло? — Ага, — кивнул Фран, — и что толку от этих светлячков? Ашра замялась и отвернулась, пряча от Франа свое лицо. — Просто за все время, что мы ищем Лололошку, я уже несколько раз видела рои светлячков. В абсолютно разных местах, и знаешь что? Проезжая в тех же самых местах по второму кругу, уже в следующие дни, я их там не находила. Фран вскинул голову и вновь вопросительно посмотрел на Ашру. — Получается, что по всему Междумирью, в разных местах, возникают места, в которых по какой-то причине температура выше? — задумчиво произнес он. — Что если… — Убежище Эбардо перемещается в пространстве, — закончил за Ашрой Фран, — звучит, как бред, но… Ашра встала и скрестила руки на груди. В ее взгляде читалась обеспокоенность, словно какая-то мысль вертелась у нее в голове, мешая думать о чем-либо другом. — Это ведь возможно, да, Фран? — спросила она, и Франу показалось, что она всей душой не желает услышать утвердительный ответ. — Да, — хмуро произнес Фран, — это очень сложная магия, но если подумать, Эбардо силен и вполне способен сотворить что-то подобное. Ашра вздохнула и коснулась рукой холодных, шершавых кирпичей, из которых давным-давно была выстроена эта башня. От ее прикосновения несколько песчинок отвалились от основной массы и посыпались на пол. — Я думаю… — начала она, отряхивая прилипшие к ладони песчинки об рукав куртки, — я думаю, что тогда Лололошка может находиться у него. Фран закрыл глаза и глубоко вдохнул. Терзающие его беспокойные мысли все же подтвердились: Ло в плену у Эбардо. Ферзь и правда был съеден вражеской фигурой. Фран поднялся, отряхивая штаны — из-за грязи и пыли белая ткань испачкалась, но гаранта это мало волновало. В голове выстроилась теория, которая до жути пугала его. Сказать по правде, она приводила его в дикий ужас, от которого хотелось бежать куда глаза глядят или вжиматься в кровать, кутаясь в спасительное одеяло. Но он не мог этого сделать — не перед Ашрой. Озвучивать свои мысли тоже не хотелось — зная Ашру, она точно ударится в панику и успокоить ее будет гораздо сложнее, чем самого себя. Но спустя минуту раздумий, Фран все же осторожно начал: — Послушай, Ашра… Если это действительно правда, то Лололошка… В общем, ему грозит опасность. — Говори прямо, гарант, — недовольно сказала Ашра. — Речь идет о нашем друге! Не надо со мной осторожничать и прятать истину за мутными фразами. — Его могут пытать, — выдохнул Фран, ожидая, что Ашра схватится за голову и в ужасе начнет нести бессвязный бред. Но она не сделала этого. Вместо этого она вновь сложила руки на груди и сказала: — Я тоже думала об этом. Эбардо может попытаться склонить Лололошку на свою сторону и действовать при этом гнусно и решительно. Она ударила кулаком об ладонь. — Нам тоже нужно действовать решительно! Завтра же я попытаюсь уговорить как можно больше людей вновь отправиться на поиски Лололошки! Если мы рассредоточимся, то может быть, нам удастся все же найти убежище Эбардо. Фран покачал головой. — Это не поможет, Ашра, — сказал он, отводя взгляд, — нам нужно использовать магию, все остальное — пустая трата времени. — Ну и что! Я не могу сидеть сложа руки, пока где-то в этом гребаном Междумирье пытают моего друга! Как ты можешь так спокойно говорить о том, что не нужно высовываться за пределы Поэны и просто часами глядеть в это гребаное око в надежде хоть что-то увидеть? Оно же даже не работает! — Успокойся! Я не говорю, что тебе нужно сидеть сложа руки! Делай, что хочешь, только хватит вести себя, как ребенок! — Фран повысил голос и раскинул руки в стороны. — Да ты… — Ашра осеклась и опустила взгляд. — Что я? — недовольно спросил Фран, готовясь дать какой-нибудь едкий ответ на ее тираду. Ашра отвернулась и прикрыла лицо руками. Фран непонимающе посмотрел ей в спину и неожиданно для самого себя почувствовал стыд. — Ашра, прости, я не подумал, — пробормотал Фран, отводя взгляд в сторону. Ее фигура словно уменьшилась — Ашра съежилась, перетаптываясь с ноги на ногу. Казалось, что она вспомнила нечто важное, что-то, что расстроило ее гораздо больше, чем очередная ссора с Франом. — Нет, ничего, просто я… Я подумала, что раньше, когда мы с тобой вот так вот спорили и не могли прийти к общему решению, мы всегда спрашивали у Лололошки совета, — сказала она и на ее лице родилась слабая улыбка. — И он каждый раз действовал разумно и поддерживал ту идею, которую находил правильной. А что сейчас? Мы же, наверное, так и будем ссориться, ведь некому больше решить наш спор. Фран опустил голову. Ло… Всегда такой открытый, по-хорошему наивный, добрый и готовый помочь всем вокруг. Он и правда всегда находил самые правильные решения, благодаря которым у этой разношерстной команды были, хоть и маленькие, но победы. Он был их сердцем, центральным механизмом, который направлял все шестеренки в нужное русло, пусть они и отказывались работать слаженно. И это сердце, его дорогое солнце, осветившее его серую жизнь, у него отобрали. Фран сжал руки в кулаки. — Я убью его, — прошипел он, резко помрачнев, — вырву сердце прямо из его поганой груди и буду смотреть, как эта мразь захлебывается собственной кровью. Он украл у меня солнце в моем родном мире и теперь… Ашра в испуге уставилась на него, широко распахнув глаза. — И теперь! — продолжил Фран, — он снова крадет у меня солнце из этой чертовой Поэны, единственный луч света, который светил для всех этих уродов, снующих внизу! Все они жестокие твари, которые готовы друг другу глотки перегрызть ради мнимой наживы, но Ло всегда относился к ним с душой! А они… Они даже не могут поднять свои задницы ради него… — Голос Франа становился все тише и тише с каждым словом, пока не смолк совсем. Ашра подошла к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом ему в плечо. Фран поднял дрожащие руки и сомкнул их за спиной у Ашры, заключая ее в объятия. Слезы вновь подступили к горлу и он, боясь показать их, крепко зажмурил глаза. — Если с ним что-то случится… — сдавленно сказал он, борясь с готовыми хлынуть наружу слезами, — если с его головы хоть один волосок упадет, я не прощу себя. Я не прощу себя никогда… Ашра просто молчала, слегка гладя его по спине и, Фран, к собственному удивлению, начал успокаиваться. — Какой из меня гарант… Нет, какой из меня друг, если я не могу его защитить? — спросил он, поднимая взгляд к небу. — Ты самый лучший друг, Фран, какого только можно пожелать, — сказала Ашра, не размыкая объятий, — мы обязательно найдем его, слышишь? И вместе с ним найдем способ победить Эбардо, только пожалуйста, не принимай поспешных решений, о которых ты потом будешь жалеть, ладно? — Ладно, — прошептал Фран, благоразумно решив не уточнять, что это он к тому, что о таком своем решении он точно жалеть не будет. Так они и стояли на самой высокой башне во всей Поэне. Два друга, которые нашли поддержку в этом невозможном мире. Два сердца, которым, быть может, и не было предначертано судьбой встретиться ни в одной из временных линий. Двух мироходцев, отчаянно жаждущих изменить мир. Двух светлячков, которые бредут за третьим в кромешной тьме, отмахиваясь от норовящих выцарапать глаза ветвей и перешагивая через корни, жаждущие зацепиться за ногу и повалить на холодную землю. Лишь бы третий светлячок мелькал впереди, ярко светил, освещая путь себе и другим. И не гас. Не гас как можно дольше.