по-русски, классически

«Там, в черни, среди темноты, юные лица ослепляет жалкая любовь и надежда. Она покоится на костях погибших за правду.» Город, что более подобен деревне ранним утром. С людьми, мирно прогуливающимися по улочкам, детьми, которых ведут в детские сады и школы, со стойким запахом асфальта после проморосившего ночью дождя, с богатыми на листья кронами деревьев и пением птиц. Город заставляет жить, даря судорожную, призрачную улыбку на исхудавшем лице. Там — улыбка. Смутно заметные ямочки на щеках, синяки под глазами, скрытые слоем туши и тенью от ресниц. Первые девичьи морщинки от притворных улыбок, которые появлялись на лице нескончаемое количество раз, как и нахмуренные брови в порыве страсти. Вот она — девичья красота невиданного масштаба. Пройди Ангелинушка по улице, непременно бы получила вскрики вслед: и что она распутная девица, каких только поискать, и что глазки больно красивые, да и что в городе невиннее по виду девиц не отыскать. Мещанское общество бородатых мужчин таких сироток не жалует особо. Ещё давно, когда девчонка могла пройтись по узкой улочке неподалеку от старого дома, на неё косо смотрели женщины с детьми. Уж больно красивая. Потому её опекун запер в комнатушке, подальше от людских глаз. И прозвал милейшим прозвищем — Ангелинушка. Добрый священник забрал Новосёлову, когда ей было четырнадцать. Год и два месяца она пребывает здесь под присмотром Батюшки и чуткого Бога. С иконами покровителей на стенах и часами, что тикают больно громко, отсчитывая такт. Секунда за секундой. Ангелинушке не просто в ободранной комнатушке. Целый день она то и дело, что смотрит в окно, наблюдая за проходящими мимо людьми. В сознание прокрадывается мысль о том, что, пожалуй, они счастливы. Казалось бы, счастье — постижимая и, одновременно с тем, самая неуловимая вещь в мире. Сиротке из приюта не особо известная ранее, ведь счастье для Ангелины всегда было простым и до издевательской улыбки понятным. Когда есть еда, вода, да ласка. Лишь бы кто прижал юную голову к себе, обнимая. Лишь бы пальцами в волосы, проходясь по макушке особенно грубо. Тогда у девчонки просыпается чувство нужности и собственной важности. А это ведь то, что так нужно несчастным сиротам. Священник заменяет ей отца, как может. И книжки познавательные позволяет читать, и рассказывает, что нового в городе. Но вот на улицу не выпускает — уж совсем боится за свою Ангелинушку. Так он её называет по ночам после вечерней службы в храме неподалеку. Тогда, когда соседи не способны услышать его вздохов. Тяжких и протяжных, от которых у Гели холодеет нутро, ведь её касания сотворяют с живым человеком подобное. Юной красавице до невозможного нравится, как мужчина ласково шепчет её имя, позволяя чувствовать себя нужной и важной. На этом, пожалуй, всё, потому что когда он вколачивается в неё, хрипя, всё, что Гелечка ощущает — стыд. Наверное, это неправильно. Быть может, он называет её своим отцом в шутку и так же просит звать его папой в постели, смеясь. Пожалуй, так и есть, ведь ни разу ещё девочке не доводилось представляться его настоящей дочкой службам. В этом и особенность туманного города — все всё знают, но никто ничего не скажет. Особенно, когда дело касается слуг божих, что отмолят любой грех за пару сотен. Батюшка — человек известный на пятачке близь моста. Если идти по алее художников, минуя кляньчащих детей в лохмотьях, можно заприметить церквушку. Поговаривают, ей около ста лет, к тому же, сделана она из трухляди, и что там находятся мощи Святых, тоже говорят. Ходят слухи, что туда захаживают мелкие чиновники, — откупаться за содеяния. И что священники там более милостивы других, а мальчишки при хоре в возрасте двенадцати лет послушны и податливы. В святом месте торгуют правдой, совестью и грехами. Порождая новые, они откупаются от своих злодеяний деньгами, которые стрясли с сирот, вроде Гели. И так по кругу, потому что те самые сироты не по своей воле подкладываются под чиновников, которые несут деньги священникам, чтобы отмолить такой жуткий грех. Мир круговорота. Гелечка в нем — ангел во плоти. Для бородатых мужчин, что ходят по улице и для одного в рясе. Он крепко прижимает её к себе, называет дочкой, укутывает одеялом и улыбается. Всегда улыбается, потому что девчонка послушная. Понтифий, что называется Гелечкиным отцом, добр к ней со всей старческой радушностью. Позволяет даже в пост кушать сладкое, а изредка кормит с ложки. Только вот пальцами больно грубо толкается в рот. Гелечке нравится ощущать себя особенной. Смотреть программы на стареньком телевизоре, мило склоняя голову. Провожать отца на службы, наблюдая, как он запирает её на ключ. А потом бежать, что есть силы, к окну. Наблюдать за улицей, ведь мало ли что. Вдруг кто узнает её секрет. К примеру, тот чудак, что в чёрном балахоне метёт улицу. Незнакомец никогда не оборачивается, но слух вострит. Всегда будто чувстует, что Ангелинушка вылезла из окна, дотягиваясь до кормушки, что висит на соседней оконной раме. И это — единственная возможность увидеть улицу. Свисая с окна на четвёртом этаже, Геля разглядывает красоты города, попутно глотая свежего воздуха. Ловкие пальчики аккуратно забираются в кормушку, нащупывая суховатые листы бумаги. Бумага необычная. Такую не сыщешь в обычных канцелярских лавках, или же на раскладках на рынке. Плотная, шершавая, ещё та, на которой писали чернильными перьями. Особенная бумага, и запах у неё особенный. Будто старая рухлядь с примесью разъевшегося лака. Плесенью отдают Ангелинушке плотные листы, когда она в очередной раз, как и каждый божий день, берёт их в руки. Новые. Их положили ранним утром в кормушку, где давным-давно птицы не водятся. В городской суете крылатые сбежали подальше. Для девочки это единственная радость — читать-вычитывать кривые буквы, улыбаясь, словно дура. «Привет, пуговка. Снова пишу тебе в шесть утра. Не могу уснуть. Знаешь, твои мысли о Божьей Каре навели меня на размышления о том, почему люди в целом боятся наказаний? Ведь если подумать, раз заслужил — так прими достойно, не так ли? Мы ведь все порочны, как считаешь? И ты, и твой отец. Я вдвойне. За свой проступок я, наверное, обязана Богу костями. Всегда об этом думаю. Теперь-то уж каждый день и каждую ночь. Пуговка, знаешь, мне так тяжело просыпаться. Но засыпать ещё сложнее.» Соседка. За стенкой проживает совершенно незнакомая натура, имени которой Гелечка даже не знает. Она ласково называет её пуговкой в силу возраста, расписывая каждое утро свои мысли. Ангелинушка отвечает, потому что заняться больше действительно нечем. Ещё когда пару месяцев назад она отыскала в кормушке письма, которые были обращены к Богу, мол, исповедь чья-то, осмелилась написать ответное. Она не знает ни имени девушки за стенкой, ни звучания её голоса, ни возраста. Лишь мысли. Кажется, она знает даже больше, чем те, что встречали девушку в обыкновенной жизни. И Ангелинушка — отрада. Вчитывается в корявый почерк, а в ответ пишет незамысловатое, своё детское-простое, словно и думать много раз не нужно. Их письма прячутся, а после и вовсе сжигаются соседкой, когда та выкидывает их горящими из окна. Ангелинушка лишь знает, что душа за стеной кается. Не спит ночами и не выходит на улицу от слова совсем, перебиваясь харчами, что носят соседки под дверь. Что эта душа избита и точным образом в чём-то виновна. Девчонка верит в рай, ведь ничего праведнее, чем бредни отца о раю, когда он в ней, не слышала. Раскаивается за телевизор и нарушенный пост, но точно не за то, что происходит по ночам у Батюшки в постели на хлопчатых простынях. Искалеченная душа всё слышит, ведь мольбы громче криков. Раз за разом усмехается, ведь прекрасно знает и Батюшку, и Ангелину. Она на неё заглядывалась ещё когда та могла ходить по улицам. «Ты ведь тоже всё время ждёшь своего наказания? До сих пор не знаю, за что, но ведь ждёшь. А, значит, понимаешь, что это неизбежно, да? Что на всё воля Божья.» Кира за стенкой около трёх часов дня читает это с усмешкой, калякая в ответ простое: «Я не жду. Ждёт моя совесть. Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что я натворила, Пуговка. Не хочу, чтобы ты могла представить, что я за человек на самом деле. Но ты права, где-то в глубине души я всё равно знаю, что меня накажут. Наверное, я этого заслуживаю.» У Ангелинушки целый день, чтобы привести себя в порядок, приготовить отцу ужин и написать ответ. Девчонка живёт ради ответов, ведь других развлечений у неёх, так-то, и нет. Кира становится болезненным-родным-несчастным, но правильным человеком в правильное время. Становится спасением, когда Геля запутывается окончательно, не зная, а правильно ли то, что Понтифий с ней сотворяет по ночам. Ангелинушка была продана за тридцать тысяч вместе с паспортом и документами. Ангелинушка была счастливой, потому что была любовь и крыша над головой. Ангелинушка понятия не имела, как ведут себя отцы, ведь она сиротка из приюта. Кира прекрасно понимала, что к чему. В глубине души радовалась, что не она одна грешна. Что в их городке иллюзорная правильность и грязные Батюшки, трахающие своих детей. У неё не было выбора, кроме как писать письма юной любовнице названного отца. Слушать ночью крики-стоны и не выходить из дому. У неё не было выбора, кроме как привязаться к маленькой девочке, изредка делая ей комплименты, боясь согрешить снова, да так сильно, что не отмолиться с концами. Их странная связь длится около двух месяцев. За это время Кира знает об Ангелинушке практически всё. Геля знает лишь то, что её соседка ненавидит себя, пьёт кофе и пишет на дорогой плотной бумаге. Этого оказывается достаточно, чтобы утешить и привязаться. Чтобы найти в ком-то того, кто кажется взрослым и умным, пусть и провинившимся. Ангелинушка пишет кратко, но всегда по делу. И получает в ответ такое же дельное: «Как думаешь, отцы такое делают с дочерьми? Не делают, пуговка. Он же тебе врёт.» «Как он может врать, если он священник?» «А неужели священники не умеют врать?» «Им нельзя.» «Им и в кровать с женщинами ложиться нельзя.» — потешается Кира, ведь вовсе не чувствует гнили круговорота. Сжигает письма, зажигалкой подпаливая крыло бумажного самолетика. Она к Гелечке привязывается. Не может уснуть, пока та не встанет с кровати, и пока Кира не услышит, как она собирает отца на работу. Не может не думать об искалеченной девчонке, которая даже не предполагает, в каком рабстве её держат. У Киры и без того проблем больше, чем у каторжников на отшибе. Но девчонка важнее на фоне потерянного смысла жить и ненависти к себе. Любить — это тихо наблюдать, молча соглашаться и слушать. Слушать мольбы за стенкой, покорно проглатывая участь своей возлюбленной. Всё понимать и писать жалкое: «Как думаешь, ты бы могла со мной сбежать?» «Ты что, зачем? Зачем мне сбегать?» «На улице свобода, Пуговка. Там можно делать, что хочешь.» Пуговка больше не отвечает, ведь в двери скрипит ключ. Дверной замок выдаёт звуки, что более подобны наступившему часу потехи. Понтифий, он же отец, Батюшка, священник, раб Божий и опекун, гладит Гелечку по голове, когда та его с теплом встречает. Смотрит в глаза, пока на старом мужском лице, истрёпанном временем, красуются морщины от нежной улыбки. Он своим дитям восхищается. Когда Ангелинушка улыбается, припадая в объятья. Помогает снять верхнюю одежду, что не кстати к рясе, но спасает от октябрьского холода. И когда он с добротой и душевным теплом произносит: — Мороженное, твоё любимое. — Спасибо, храни тебя Бог, — заученные наизусть фразы и родной отпечаток ладана в шлейфе. Всё слишком привычно для девочки из приюта. У них скромный ужин, молитва, тихие взгляды и звуки сборов за стенкой. Там Кира пинает сумки, а книгами швыряется в стену. Кира слушает, потому что знала, что привязываться нельзя. Не в её положении. И когда Ангелинушка, её Пуговка, оказывается у названного отца, подходя к нему ближе, тот кладёт руку ей на щеку, тихо произнося: — Целуй, дитя, крест. На шее и правда висит деревянное изделие не пойми каких времен. Геля и правда целует его, со всей душевностью присаживаясь на колени. А Батюшка расстегивает рубашку, цепляя толстыми пальцами две верхние пуговицы. И нарочито медленно снимает с себя крест, сжимая его в руке. Не говорит, ведь грешно. Но опускает его ниже, заставляя девчонку наклониться чётко у ширинки. Заставляя расстегивать его брюки, целуя святость. И Ангелинушка смотрит в глаза, когда во рту вязко и тесно. Кира пялится в стену, сидя на полу захламленной старой квартиры, на дорожку. Слышит каждый шорох, проклиная Бога, сироток, письма и себя. Сбегает, ведь мир полон тайн, которые стоит поведать, а совесть сжирает изнутри. Сбегает, пока её Пуговка заглатывает на полную длину, маленькими пальцами впиваясь в стул. И пока город спит, одна искалеченная душа бредёт по его улицам, сжигая последний самолетик, сделанный из неотданного письма её Гелечке. «Ты поймёшь однажды. Что это неправильно, а главное, Пуговка, что грешно. Я бы украла тебя, да только мне кажется, я и не лучше, чем он. Ты хотя бы под присмотром чуткого Бога.» Кира не оборачивается, смотря в одну точку. В глазах пустота, а на душе камень. И не замечает, как за ней плетётся, будто нечисть, фигура, минуя переулки больно быстро. Иногда оказывается впереди, разглядывая озадачанное лицо, а иногда потихоньку кладётся сзади, дабы рассмотреть, что таит такая измученная совестью душа.