Где лучшие тусовки?!

— Да говорю, тебе понравится! — горячо уверял его Ши Цинсюань, встав стеной перед дверьми стриптиз-клуба и не позволяя мечущемуся по снегу Се Ляню отсюда сбежать, пусть даже и напрямик, через сугробы. — «Призрачный город» — приличное заведение! Вино, караоке, танцы! — Танцы? Ты сказал, что знаешь, где лучше всего отметить окончание зачётов! Я думал, мы пойдём в ночное кафе! — в голосе Се Ляня сквозила едва различимая истерика.       Если не прислушиваться, её можно было даже не заметить, но Се Лянь-то знал, что она есть.       Ши Цинсюань, не услышав ничего необычного в его речи, равно как и не услышав в принципе всех его прежних слов о желании просто тихонько посидеть вечерком за чашкой кофе в честь успешного закрытия зимней сессии, яростно закивал головой и чересчур громко заявил: — Здесь даже трусов не снимают, всё в рамках приличия!       Лицо запекло, и Се Лянь автоматически кивнул.       В рамках приличия. Конечно! Раз в белье, то уж что говорить… — Я не могу сюда пойти. — Ну уж нет! — недовольно воскликнул Цинсюань и, схватив его за руку да стащив перчатку, потащил внутрь, подбадривая: — Всё, всё, давай, давай! Лучше уж составь мне компанию, иначе я останусь совсем один-одинёшенек, мне будет так горько! — Молодой господин, правда, что же вы, — мягко взяла его за порогом, вздрогнувшего, под второй локоть местная, эм… работница? администратор? и стащила с него пальто. — Не беспокойтесь, у нас и правда серьёзное заведение, мы не желаем проблем с законом в связи с проституцией. — Я же говорил! — яро подтвердил срывающий с себя шарф Цинсюань, встав прямо в проходе и не обращая внимания на то, что загораживает иным дорогу. Доносящаяся из-за дверей музыка своим звучанием противоречила словам их обоих. — А у вас тут все до… до белья обнажаются? — уточнил буквально впихнутый в арочный проём Се Лянь.       Подивившаяся столь нестандартному для их места нахождения вопросу администратор в откровенном наряде в итоге негромко ответила: — В мужском зале обнажаются меньше. Больше скажу, танцоры, которые сегодня выступают, предпочитают оставаться в штанах. — А танцовщицы? — Девочки обычно обнажаются полностью, — подтвердили его догадку.       За женской спиной Ши Цинсюань, прежде заталкивающий кашемировый шарф в рукав эксклюзивного пальто, семафорил двумя пальцами вверх, периодически изображая, как натягивает… тетиву? — Что ты хотел сказать? — прямо спросил у него Се Лянь, стоило администратору отойти и окликнуть: — Инь Юй, проводи наших гостей в мужской зал! — Я показывал лук. Ну, сам знаешь, — начал тем временем сбивчиво пояснять поправляющий причёску в зеркале Цинсюань: — Лук Марса, зеркало Венеры, мужской и женский символы, чтобы ты понял! Нам в муж-ской! — Это называется «щит и копьё Марса», — совсем неразличимо на фоне громкой клубной музыки поправил скованно стаскивающий шапку Се Лянь, но уже схвативший подошедшего… Работника Ши Цинсюань всунул тому их верхнюю одежду и оглушительно громко потребовал: — Мне как обычно! Столик в зоне Черновода. — Извините, молодой господин Ши, но они все уже заняты, сегодня праздники, выходной, много посетителей, — повинился этот Инь Юй, но тут же нашёл выход: — Мы можем предоставить вам места в секторе Собирателя цветов.       Точно ребёнок, надувшийся Цинсюань забурчал: — Собиратель цветов подходить не любит и от его зоны далеко до сцены идти, как знал, что заранее столик бронировать надо, хотя ладно, давайте!       И тут же схватив Се Ляня за ремень белых джинс, потащил за собой на буксире, уже позабыв прежнюю горесть: — Хотел тебя с Мин-сюном познакомить, но с наших мест видимость на самом деле будет лучше, что неплохо. Принесите два секса на пляже!.. — Я пить не буду! — тут же отнекался Се Лянь! — Два секса и кофе! — быстро сориентировался Цинсюань, уточнив через плечо: — Ты же кофе хотел, да? Точно, ты же кофе хотел! — и продолжил вести смущённо оглядывающегося по сторонам Се Ляня по залитым алым светом коридорам, полным алых — Рождественских? — драпировок, в то время как Инь Юй следовал за ними и записывал заказ в блокнот. Повсюду витал кальянный дым, мелькали полуодетые молодые люди, что разносили заказы — редкие блюда и бесчисленные напитки.       Играла очень-очень странная музыка, под которую на небольшой сцене в центре зала исполняли столь же странный и… откровенный танец. Ударивший под Рождество морозец на улице кусал ноги даже сквозь ботинки, так что теперь онемевшие пальцы пекли и чесались. — Новенькие, — махнул Цинсюань на танцоров рукой и с размаху прыгнул на бархатный диван, чтобы тотчас переползти ближе к столику. — Выступают в начале и в конце вечера, нарабатывают клиентуру. — Мы же тут не на всю ночь? — уточнил продолжающий стоя оглядываться Се Лянь, в ответ на что начавший недовольно сюрпать как раз принесённым коктейлем Цинсюань завозмущался: — Да что тебе Цзюнь У сделает — денег карманных лишит? Нельзя лишить того, чего нет, — оставляя чуть нахмурившемуся поначалу Се Ляню лишь бессильно покачать головой и сесть рядом.       Он уже утомился каждый раз в таких ситуациях объяснять, что не боится недовольства своего опекуна, а просто не хочет его расстраивать и заставлять стыдиться. Цзюнь У слишком многое для него сделал, начиная с разрешения всего вала проблем, оставшихся после обвала акций и полного разорения фармацевтической компании «Корона из цветов» и заканчивая обеспечением Се Ляня по сей день. Пусть он уже и являлся совершеннолетним, но в связи с очным обучением опеку продлили до окончания университета. Пускай бизнес семьи Сянь, за чистое имя которого они с отцом бились до последнего, Се Лянь не унаследует, но стоило быть благодарным за то, что имеешь.       Решив для себя, что обнажающиеся неподалёку мужчины отдыху не помеха, Се Лянь на выдохе опустился на удобный красный диван и только-только присосался к чашечке кофе с рисунком на пенке в виде странноватой пальмы с двумя листиками, когда его вновь привычно затормонил нетерпеливо чего-то ожидающий Цинсюань: — Смотри-смотри! Да на сцену смотри, что ты там разглядываешь, сам же не хотел, чтобы штаны снимали, а!.. Начинается!

***

      Из зала играла фоновая музыка. Сидя на шпагате и лёжа животом на мате, Хуа Чэн неторопливо разогревал мышцы перед грядущим выступлением. Рядом слышалось тихое жевание и хруст обёрточной бумаги: Хэ Сюань приканчивал вторую пачку наггетсов. — Опять неделю нихрена не жрал, а теперь наесться не можешь? — и так всё понял Хуа Чэн, чьи смены уже давно не накладывались на смены самого терпимого из коллег, которого портило только расстройство пищевого поведения. — Заработаешь себе анорексию и потеряешь всех клиентов.       С хрустом свернув промасленную бумагу, равнодушно выслушавший его слова Хэ Сюань ответил: — Ши Цинсюань от меня никуда не денется.       С этим перешедший в боковой шпагат Хуа Чэн поспорить не мог.       Ши Цинсюань был одним из «контингентных» гостей, который легко мог за ночь просадить в их клубе и десять, и пятьдесят, и сто тысяч, но столько, сколько он за раз оставлял в штанах Черновода, некоторые ребята не зарабатывали и за месяц виляния задницами.       Под привычными ленивыми препирательствами закончив разогреваться, Хуа Чэн надел полуперчатки и, покрутив запястья, легко запрыгнул на тренировочный пилон, тут же перевернувшись и обхватив холодный металл ногами. Висеть вниз головой давно уже перестало быть страшно. Начав медленно вращаться, он руками ухватился за шест и замер параллельно полу.       Видя, что Хэ Сюань ещё даже не начал разогреваться, напомнил: — Твой выход сразу после моего. Прекращай утилизировать продукты и влезай в свой костюм гаишника, пора штрафовать плохих мальчиков и девочек.       Молча глянув на него и протерев руки влажной салфеткой, Черновод начал переодеваться в лично ненавистный, но один из своих самых любимых публикой образов — плохой коп. Каким образом латексные штаны, портупея с заклёпками на голое тело, очки-авиаторы и фуражка подходили к разыгрываемой профессии, Хуа Чэн плохо понимал, но стоило Черноводу достать из ширинки штанов наручники, как визг жаждущих быть пристёгнутым к нему оглушал. Причём он доставал только одно кольцо наручников — местонахождение второго для разгорячённой публики становилось поводом для очередного витка фантазий, но Хуа Чэн знал, что второго кольца у сценического костюма просто нет.       Сплошное разочарование.       Расставив обутые в массивные берцы ноги и зашнуровав их, Черновод поправлял свои штаны с настолько низкой посадкой, что ниже только яйца, и, глянув на его висящий на вешалке рождественский наряд, вернул ответочку: — От Санта Клауса слышу. Бороду не забудь и то, что сегодня в зале будет Безликий Бай.       Ну, начальство разочароваться не должно — особенно если клуб продаст достаточно «конфет» и «порошков», которые Безликий Бай неясно откуда, но привозил ящиками.       Поднявшись с мата и надев вместо бороды посеребрённые серьги, наручи и ошейник, Хуа Чэн пошире распахнул ворот красного халата условного «Санта Клауса» и, слыша, как объявляют выход Собирателя цветов, закинул на спину мешок с постельными игрушками, чтобы под оголтелый визг бросить вслед: — Пойду дарить людям радость, хо-хо-хо!       После оглушительного выступления должен был последовать поход по столикам и более тесное общение с клиентами, заказывающим стриптизёрам нереально дорогие напитки, надбавка за которые шла «собеседникам» в карман. Заскочив к нервничающему от увиденного в зале лица Хуа Чэну, Сюань Цзи не смогла промолчать: — В твоей зоне помимо затесавшегося Ши Цинсюаня только «фантики».       Собиратель цветов сначала отмахнулся было, но потом невольно поморщился. «Фантиками» у них звались студенты или начинающий офисный планктон, которые на вечер решили поменять традиционное пиво с креветками на голых женщин или сладких мальчиков — денег у каждого из них было в кармане не больше, чем на минимальную продуктовую корзину, и при всех твоих стараниях больше этой суммы они тебе не дадут.       И это в то время как Хуа Чэн со своей получки и чаевых оплачивал учёбу в меде, а потому мстительно ответил: — Сказала та, чей истинный в этот раз просаживает деньги в моей зоне.       Глянув на подошедшего к самой сцене Ши Цинсюаня, скривившая Сюань Цзи тотчас отвернулась.       Да: никто из тех, кому было известно, что эти двое являются парой истинных, не понимал, как подобное могло произойти.       Сюань Цзи, пошедшая по стопам своего отца, большую часть своей жизни занималась тем, что в бронежилете вышибала дверь укрытия террористов с ноги, держа штурмовую винтовку наперевес и размазывая мозги по стенам, а позже выводила из здания выживших преступников с заломленными руками. Служа в силовом ведомстве, она за свою жизнь получила столько ран, что и не счесть, но с молодости ей портили жизнь две травмы: сломанные коленные чашечки, которые после операции условно успешно заменили на искусственные, из-за чего Сюань Цзы заметно прихрамывала на обе ноги, словно передвигалась на ходулях, и шрам, прошедшийся прямо поверх метки истинного, сделав ту нечитаемой.       Лет до тридцати Сюань Цзи грызла себе ногти с досады, ругалась и бегала за Пэй Мином, пока её бывший коллега Ши Уду не проволок к ней на встречу своего выдирающегося из крепкой хватки восемнадцатилетнего младшего брата. Обе встретившиеся родственные души как познакомились, так и взвыли.       Там вообще доволен остался только Ши Уду.       Он был уверен, что его братцу, у которого в голове и пятой точке играл ветер, идеально подходит женщина с железной рукой. Ши Цинсюань упорно сопротивлялся, игнорировал подколки из области: «кто из вас мужик?», — или более оскорбительное, но оказавшееся пророческим: «кто в вашей паре носит юбку?», — и сам на полном серьёзе носил штаны настолько свободного кроя, что они напоминали подол. Когда же Ши Уду узнал о его участии в травести-вечеринках — едва не выбил душу, но так и не сумел ни заставить младшего брата прекратить заниматься подобной непотребщиной, ни начать общаться с Сюань Цзи.       Бродили слухи, что у парня были постоянные проблемы с меткой, из-за чего он регулярно ходил по врачам, но это из области тех же слухов, что всё тело Пэй Мина под одеждой покрывают метки бесчисленных истинных. Хуа Чэн знал правду.       Равно как и то, что горе-истинные нашли компромисс, договорившись не лезть в жизни друг друга, пока не прижмёт, благодаря чему Ши Цинсюань стал завсегдатаем выступлений Черновода, а Сюань Цзи продолжила с упорством сталкерши преследовать только было свободней вздохнувшего Пэй Мина.       Зная, что тот порой захаживает к ним, несмотря на долг службы, Хуа Чэн в стремлении отвязаться от ненужной компании силовички, которая ещё не пойми зачем на самом деле ошивалась в их не слишком честном заведении, напомнил: — Иди уже в женский зал. Авось этот твой Поимей заглянет к закрытию. — Он не Поимей, он Пэй Мин! — возмутились в ответ. — И он мой подлинный истинный! — У каждой второй женщины, что его хоть раз видит, есть его метка истинного, — откровенно издевательским тоном произнёс Хуа Чэн, словно не знал, что такого не может быть и сходящие с ума бабы набивают себе татуировки в подпольных салонах, — а каждая первая разрывается между желанием сделать себе татуировку с его именем и страхом залететь в тюрьму.       Впрочем, Пэй Мин вселял страх не только в их клиентов, но и работников. Вот уже пару лет ходили слухи, что он хочет бросить службу в полиции и перейти работать в их стрип-клуб.       Не сдерживаемая стыдом фантазия Хуа Чэна каждый раз рисовала бравого генерала в армейских трусах, кобуре и погонах на голое мускулистое тело. И берцах — обязательно.       Его произнесенное мужественным, с лёгкой хрипотцой, голосом при каждом задержании: «Я посажу вас на пятнадцать суток», — отчего-то слышалось как «насажу». Это самое «посажу-насажу» заставляло многих их работников и работниц — трудоустроенных на нелегальной основе и оказывающих интим-услуги в приватных комнатах — беспокоиться о своём рабочем месте, и под беспокойством подразумевался вовсе не страх увольнения.       Впрочем, волнение мужской части их тесного трудового коллектива было излишним, поскольку сажал генерал на свою полицейскую дубинку исключительно самых прекрасных работниц женского зала и то сугубо по добровольному согласию. Парням же за поимку светили не пятнадцать суток по административке, а все два месяца под стражей.       Секс — сексом, а протокол задержания — по расписанию.       Удивительно, что Безликий Бай пускал их обоих к себе. Впрочем, раз пускал, значит, контролировал ситуацию. Продолжая развивать эту мысль и одержав очередную моральную победу над Сюань Цзи, Хуа Чэн поправил тонкую косицу, в которую была вплетена коралловая серьга, и направился в сторону ревущего зала.

***

      Всё ещё не в силах отойти от того выступления, которое недавно подошло к концу, Се Лянь смотрел в давно опустевшую кофейную чашку. Парнишке в костюме Санта Клауса на помосте было лет семнадцать — и то от силы. Ещё юношеское тело было потрясающе грациозным, но взгляд на него вызывал печальные раздумья: на левой ключице Собирателя цветов виднелась бледно-золотая вязь.       Посаженное за монитором зрение не позволяло увидеть, что там написано, но из-за закона об истинных, который запрещал именные татуировки, сощурившийся и потянувший уголки глаз к вискам Се Лянь не сомневался, что там располагается имя истинного: полноценное или только в стадии формирования — не ясно.       Интересно, каково это — заниматься подобным делом, при этом имея избранную небесами пару? Или на отношения это никак не влияет — работа и работа. Се Лянь вон тоже кем только не подрабатывал: и охранником на парковках, и аниматором на детских праздниках, и уборщиком, и официантом. Пускай он мог ничем подобным не заниматься, но просить карманных денег у Цзюнь У, который вот уже столько лет являлся его опекуном, было стыдно — поэтому с таким трудом балансирующий между подработками и учёбой на бюджете, с горем пополам закрывающий сессии, Се Лянь отмечал очередную из них с тем, кто ни разу не запаривался ни по поводу учёбы, ни по поводу денег.       Снимая с Цинсюанем одну квартиру вот уже третий год, Се Лянь наблюдал, как пьяный в зюзю друг то смеялся, то хватался за помост стриптизёра и в хмельном угаре восторженно кричал: — Ещё-ё-о! Воу!       Черновод, как его представили перед выходом, танцевал с настолько серьёзным выражением лица, что, казалось, он находится на защите докторской, однако в сочетании с разнузданными движениями бёдер, затянутых в обтягивающие штаны из чёрного блестящего материала, это выглядело… эффектно. — На кого смотрит гэгэ? — бархатно прошелестел рядом голос, от которого Се Ляня прошило током до самых кончиков пальцев, до губ и ушей! — Уже ни на кого!       Раздался смешок, и перед лицом мелькнули привычно яркие красные краски. — Я присяду? — спросил у него подошедший к столику стриптизёр, нет, танцор! Пусть будет танцор. Тот самый…       Увидев его кивок, уже накинувший на себя укороченную курточку условного Санта Клауса, под которой больше не было видно метки, Собиратель цветов с видом озорного сорванца опустился рядом с Се Лянем на диван. А зачем он?.. Наверное, нужно заговорить первым, просто заговорить… — Как мне к вам обращаться? — начал он с обыденного вопроса, но, кажется, не угадал: — Как хочешь. Для тебя я буду кем угодно, — ушёл от ответа Собиратель цветов, но Се Лянь не понимал, что имеют в виду, а потому чуть настоял: — И всё же…       Выглядя словно ершистым, отчего Се Ляню всё время казалось, будто он чем-то обидел паренька, тот вытянул длинные ноги, сложил одну на другую и покачал сапогами, так что серебряные цепочки зазвенели, соприкасаясь друг с другом. Пряди в его причёске под колпаком набекрень торчали свободно, но не беспорядочно, чем придавали образу лукавости. — Когда я был помладше… — задумался он.       Помладше?       Да куда ж ещё младше?! Ему же даже восемнадцати нет! — Впрочем, не важно, — отмахнулся он, сомкнув веки, и, глянув на Се Ляня, решил: — Гэгэ может звать меня Сань Ланом. Хочешь выпить? — Я не пью, — ответил он прежде, чем подумал.       А когда подумал, понял, какую глупость сказал: не пить в ночном клубе, более того — в стриптиз-клубе… Ладно Цинсюань! Он понять может, он кофе заказал, но и Сань Лан, чьё простое донельзя имя звучало смутно знакомо, точно ничего особенного не услышал, предложил: — Тогда что насчёт сока? Вишня, виноград, апельсин? Или ещё кофе? — заметили на его столике ещё не унесённую чашку с пенкой на дне. — Лучше вишнёвый сок, — выбрал Се Лянь.       Кивнув, Сань Лан защёлкал пальцами, привлекая внимание одной из снующих официанток с овальным лицом и бровями вразлёт, в которой Се Лянь потрясённо узнал истинную Ши Цинсюаня. Красное коктейльное платье на ней словно пылало, будучи готовым сгореть в любой миг, а сапоги-чулки на шпильках скрывали травмированные колени, что резко контрастировало с более привычным на ней бронежилетом. Она здесь подрабатывает? Но зачем?! — Сюань Цзи, принеси вишнёвый сок. — С чем? — Просто сок. — А тебе? — Ничего. — Что, не подфартило-таки? — съехидничала Сюань Цзы, но почему-то отреагировала на отклик холодно ответившего ей Сань Лана: — Сок принеси и проваливай к своему Поимею.       Увидев взгляд глубоко вдохнувшей женщины, Се Лянь понадеялся, что в стакане и правда будет вишневый сок, а не свежесцеженная кровь, а Сань Лан помахал рукой перед его лицом и, добродушно усмехнувшись, пояснил: — Не обращай внимания, у неё проблемы в личной жизни. — Оу… — невольно протянул Се Лянь, глядя вслед заметно хромающей женщине. — Сочувствую.       Не зная, о чем можно говорить с… да, пусть будет с танцором, державшийся за стакан сока, словно за спасательный круг, Се Лянь снова спросил, казалось бы нейтральное: — А ты… давно танцуешь? — С детства, — легко поддержал начатый разговор Сань Лан, держащийся так легко, словно они знакомы давным-давно, отчего немного расслабившийся Се Лянь сел к нему боком. — Я с младшей школы увлекался спортивными бальными танцами, какое-то время изучал народные, но потом ненадолго ушёл в гимнастику, оттуда — на балет, а в итоге остановился на современке. Её движения мне ближе, но другие танцы помогли. А чем занимается гэгэ? — Да ничем особенным, — пожал он плечами, поправляя трубочку в принесённом незнакомым официантом стакане сока. — Учусь… потихоньку. — Сань Лан уверен, что гэгэ учится отлично.       От этого ошибочного предположения Се Ляня пробрал смех. — Я дважды почти вылетал. Но трижды восстанавливался! Всё на бюджет, — тут же поправился он, не желая, чтобы, пусть и незнакомый, парень думал, что он совсем уж ни на что не годен.       Впрочем, отчасти так и было. Рефераты он сдавал за день до дедлайна, на экзаменах ему вечно выпадал единственный билет, который он не доучил… — И кем ты будешь? Юристом? Экономистом? — предположил Сань Лан, вынуждая неловко признаться: — Технологом по обращению с отходами. — Достойный выбор. Загрязнение окружающей среды — вполне реальная и насущная мировая проблема, — покивали ему в ответ. — Я рад, что познакомился с человеком, готовым всерьёз бороться с ней.       Впервые в жизни услышавший о своей специальности нечто приятнее, чем ласкающее ухо «золотарь», Се Лянь смущённо кивнул. Он ведь тоже… когда поступал, думал, вернее хотел со всемирным загрязнением бороться, а над ним потешаются. Оттого слышать тёплые слова от нового знакомого было особенно драгоценно. — Гэгэ… — позвал его, погрузившегося в раздумья, Сань Лан и, найдя взгляд, спросил: — Могу я узнать твоё драгоценное имя? — К чему эти церемонии, — покачал он головой и отставил опустевший стакан на столик. Он не любил этот вопрос, но всегда отвечал на него одинаково: — Мой фамильный знак — Се, имя состоит из одного иероглифа Лянь.       Сань Лан светло улыбнулся и повторил: — Се Лянь…       Смысл сказанного казался ясен.       Вернув улыбку, только более грустную и понимающую, «Се Лянь» произнёс: — Не то имя. Да?       Сань Лан словно не понял, о чём речь. А осознав, воскликнул, замахав руками: — О, нет! У меня ещё не до конца проявилась метка.       Не до конца проявилась?..       Так он действительно несовершеннолетний?! — Однако я уже знаю, каким будет имя, — с неописуемой нежностью и благоговением добавил Сань Лан, и при взгляде на него в груди зародилось тепло и искренняя радость за ту, что ему предначертана.       Одновременно рождённый под именем Сянь Лэ ощутил укол совести: он мог лишь посочувствовать своей истинной паре, потому что во всех его документах значилось имя, под которым он жил и которое только что назвал. Впрочем, у него ещё было три паспорта и три водительских с его фотографиями, но именами «Хуа Се», «Ци Жун» и «Фан Синь» на случай, если всё будет совсем плохо. С ними в комплекте шло два паспорта с именами «Сянь Лэ» и «Се Лянь», но фотографиями весьма похожих на него людей, которых биометрия, однако, воспримет как иных личностей.       При мысли о том, что по Закону «Об истинных» за подделку имени в документах он может загреметь в тюрьму на срок от пятнадцати до двадцати лет, по его щеке мысленно скатилась слеза.       Впрочем, у статьи было примечание:

«Лицо, совершившее преступление, предусмотренное настоящей статьёй,

освобождается от наказания,

если будет установлено, что это лицо вступило в брак с потерпевшей истинной (потерпевшим истинным)»

      Это, конечно, облегчало ситуацию, но проблема крылась в том, что найти своего истинного у Сянь Лэ не было ни малейшего шанса.       Ненадолго покинув своего собеседника и мóя руки в мужском туалете, Се Лянь задрал до локтя рукав светло-серой водолазки под горло, поверх которой была надета белая футболка. Под рукавом, несмотря на плотность ткани, проглядывала татуировка с именем истинного. Ну, как с именем.       При взгляде на кровавые каракули, танцующие на предплечье, по его щеке вновь мысленно скатилась слеза.       Се Лянь посещал что национальный, что международный архив, где содержались имена, адреса и краткие сведения обо всех рождённых в мире людях — и где не было самого «Се Ляня», потому что человек с таким именем никогда не рождался, — ходил в Центры помощи истинных, но программы, созданные для распознавания почерка, отказывались выдавать ответ по надписи Се Ляня.       Что участковые палеографы в поликлиниках, что частные, по которым он ходил со дня своего совершеннолетия, были бессильны, и даже доктор филологических наук Лин Вэнь, к которой он с трудом записался через Цзюнь У, лишь развела руками. В итоге ему прописали антидепрессанты, как всем тем, на чьей коже вовсе не проявлялась татуировка, дали визитку психотерапевта, продиктовали адрес местного филиала ПНД «Мало половин» и отпустили доживать свой смертный век в унылом одиночестве, поставив мысленный штампик прямо ему на лоб о том, что он конченый человек.       В принципе, ничего нового.