Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Готов ли кто-нибудь из нас уехать в ночь, уехать в ночь? А кто останется с тобой досматривать кино?»

Электрофорез — После фильма

Антон просыпается не совсем по стандартам воскресенья. Перевернувшись на спину, он почему-то резко теряет все возможное тепло, и поиски одеяла возле кровати ни к чему не приводят. Хотя, это сложно назвать именно поисками, ведь он просто водит рукой по полу и, сдаваясь по причине: «нихуя», решает, что так тому и быть. Заболеть, конечно, не хотелось бы, но встать прямо сейчас — непосильная задача. Слишком ебàно. Тошно. Придётся надеяться на иммунитет. Брат, не подведи. Сухость во рту побеждает через двадцать минут, когда Шастун в очередной раз выныривает из похмельной дрёмы. Наконец-то мозг начинает возвращать себе былой функционал, нахально оставляя вне рубежей памяти конец вчерашнего вечера. Очень зря, конечно. Очень зря. Двигаться и подавать признаки жизни становится страшно, потому что слева — дыхание. Слева — сопение. Слева — кожей ощущается кто-то рядом. Если он снова завалился к Позову с перепоя, как в старые добрые, то просто будет, что вспомнить. Но вдруг это Ира? А они вообще виделись? Если нет, он теперь обязан жениться на незнакомке, или-таки обойдется? Реальность переплюнула все вероятные и невероятные ожидания. В голову не приходит ничего, кроме: — Блять! — Да не ори ты, — Арсений поворачивается, не открывая глаз. Шастун подтягивает найденный в ногах плед к груди, как в дешевых мелодрамах девяностых. Жизнь Антона Шастуна резко превращается в «Дневник Бриджит Джонс». Ничего. С каждым случается. — Где моя одежда? — В стирке, — кажется, Попову даже доставляет этот диалог, ибо он улыбается. Или это искажения сознания. Похуй. Антон старается даже не переводить взгляд, дабы случайно не нарваться на встречный. Уши горят. Голове больно. — Почему в стирке? — Ты разлил самбуку на худи и шампанское на штаны. Разделся ещё на входе, в коридоре. — То есть, мы… нет? — То есть, мы могли бы «да»? Какую же х у й н ю несёт Шастун. В последний раз так стыдно было ещё в школе, когда он просил девочку Нину никому не рассказывать про свой первый разгромно-провальный сексуальный опыт. Ну, как просил… Скорее, умолял. Что-то типа этого. Спокойствие Арсения, кстати, влияет чуть меньше, чем положительно. Возможно, нейтрально. Скорее отрицательно. Точно подкидывает стресса. Беспрекословно вводит в ещё более сильное заблуждение. — Так это твоя квартира? — ого, Антош. Перевёл тему настолько ловко, что аж до слёз. — Аренда. В моей ремонт. — Студия? — Студия. Диалог стремительно превращается в тарантиновский, но эта его часть хотя бы объясняет их сосуществование в одной кровати. Срочно нужно встать, а ноги будто приклеились к простыни. Голова звенит, как колокольня. Хриплым голосом: — Я могу взять воды? Попов на секунду приоткрывает один глаз, оценивает риски и зарывается обратно в подушку: — Конечно. Делай вообще, что хочешь. Поняв, что вышло как-то недружелюбно, исправляется: — Чувствуй себя, как дома. Начнём с того, что у Антона «дома» не живёт ещё один мужик, ради здорового сна которого, нужно ходить на цыпочках. Скорее всего, на этом и закончим. И все же, Шастун расслабляется от позволения, пытаясь хоть как-то начать себя вести, правда. Он несколько раз тянется вверх. Вроде даже волшебным образом садится, но в итоге падает обратно. Притяжение земли, хули делать. Вспоминается девочка из Тиктока и её «ситуация — сюр». Ну как угораздило-то? Ебаный рот. Это же просто уму непостижимо! Ладно бы хоть к Матвиенко. Да, мало знакомы, но, учитывая его характер, все было бы обращено в шутку через секунду. А тут вообще хуй знает. Что сказать? Что спросить? — Как вообще звезды сложились-то подобным образом, сука? — Меньше пей, Шастун. И меньше сплетничай про меня. — А? — ну вот. Уже не понятно, где он думает, а где говорит. Лучше уж пиздеть без умолку. Так хотя бы создается ощущение, что к психиатру топать не надо. — Я вчера услышал свою фамилию, и пришел, так сказать, на зов. — Как Бэтмен? — Как Бэтмен. Надо найти телефон, вызвать такси, срочно ехать домой. Бежать. ЦНС подводит. Игнорируя приказы хозяина, она отказывается работать с конечностями и вместо этого все силы тратит на поддержание адской алкогольной интоксикации. Вот здорово-то. Очень спасибо. — Сильно херово? — приятно, когда о твоем алкашном самочувствии так нежно и трепетно заботятся. Пусть даже и твой соперник. Хули скрывать? Да. — Да. Арсений долго и громко выдыхает, прощаясь со сном окончательно. Он по-дурацки трет глаза, и хлопает себя по щекам. Антон наблюдает за этим действием, не отрываясь. Затаившись. Не зная, чего ждать. Глаза Попова на минуту застревают в стене. На фоне красной сосудистой сеточки радужки становятся бирюзовыми, яркими-яркими, ровно как солнечный свет, который заливает комнату через пару минут. Блэкаут шторы фиксируются широко распахнутыми. Шастун жмурится, издаёт нечеловеческий стон и накрывает лицо одеялом: — Жалости у тебя ни грамма. Из головы бесконечным потоком рвётся наружу целая энциклопедия данных об отношении к смертельно раненным врагам, но его перебивают: — Если бы это было правдой, очнулся бы в ментовке. И никто бы не подал тебе воды. — А ты…? — А я вот собираюсь подать, — Арсений разворачивается на пятках и удивительно, что висящие до самого пола пижамные штаны не мешают ему вытворять подобную херню. Какое-то время с «кухни» доносится стук железа о керамику. Шагов не слышно. Всё затихает. — На, — место на плече, к которому прикасается Попов, резко начинает процедуру обмена температурой. Антон дергается и чуть не сшибает головой что бы то ни было в большой черной кружке: — Цианистый калий? — Дальше. — Крысиный яд? — только бы не мимо. — Дальше. — А дальше я и не знаю. — Ну тогда заткнись и пей. Аспирин не считают ядом уже лет сорок, — ой, блять. Духота. Жидкость отвратно-солёная и не делает проще, поэтому Антон цедит её по миллилитру в минуту чисто из уважения. Параллельно он осматривает интерьер, кажется, по пятому кругу. Современный ремонт, несколько околоавангардных картин на стенах, открытый шкаф в коридоре. Из вещей — ничего личного. Переводит взгляд на Арсения. Тот что-то щелкает на ноутбуке, сверяется с телефоном, зачесывает чёлку пальцами наверх. Теперь Шастун осматривает его, как восковую фигуру в музее, также пять кругов. Из причин — ничего личного. — Есть хочешь? — выбивает из колеи. — Ты готовишь? — Я заказываю, — на секунду Попов поворачивает айфон на Антона, но стекло-антишпион не дает ничего понять. Если к звону в голове сейчас прибавится голос Кузнецовой, он не выдержит и сбросится с окна. Должно получиться мощно и эффективно, ведь этаж наверняка какой-то там неебический. А вот дальше пусть уже скорая, полиция и сервис облагораживания Москвы решают, что там люто прячет Сенька Попов в своём телефончике. — Пицца или ВкусВилл? — Ждать долго, — ну как бы и ежу понятно, что пицца, но это правда не меньше полутора часов. И Антона мутит. Страшнейшим образом. Хотя все-таки пицца. — А ты мне хочешь сказать, что прямо сейчас подскочишь, соберешься и со всеми своими мокрыми шмотками вприпрыжку помчишь домой? Резон. Видимо сказывается феномен квартиры — на её территории Арсений безоговорочно прав.

***

— Вставай, Шастун, солнце уже высоко. — И? — вообще не соображая, где находится, Антон отказывается вылезать из кровати. Выходной должен быть выходным. Со всеми плюсами и минусами. Интересно, Позов… — …звонил двенадцать раз. За одну ебаную минуту мыслительные процессы активно прогоняют произошедшее во время прошлого пробуждения через пары спирта, и на выходе мы получаем моментально начавшего суетиться Шастуна. Он запутывается в одеяле, приговаривая: «Щас, щас, щас», — и скатывается с постели. Попов смеется. Отходит на полшага. Смотрит совсем уж повелительно с высоты своих метр девяносто. На полу холодно. — Руку подашь? — Воду уже подавал, еле от доёбов оправился. Антон расслабляется, с характерным хлопком роняя голову на паркет. Омерзительный поступок, учитывая его состояние. — Ладно, — Арсений оживляется, — продай мне эту идею. — Если я тут сдохну, ты сядешь. — Уговор. Следующее, что чувствует Шастун — резкое движение вверх. Слишком резкое, чтобы не побудить рвотные позывы. К счастью, приземление на плечи какой-то ткани перебарывает реакцию вестибулярного аппарата. Футболка от VETEMENTS давит только на финансовую стабильность, но больше нигде не давит, вроде. Антон влез в неё почти по инерции, и теперь общий мерзотный запах «удачного прошлого вечера» смешался с кондиционером «Альпийские луга». Вот про душ надо спрашивать? По-любому. Слишком нагло будет сейчас самодовольно попереться… куда? В правую? В левую? — Ванна — первая дверь, туалет — вторая, выход чуть дальше, если решишь прямо так уехать. Шастун непроизвольно закатывает глаза: — Думаю, нет. — Ну мало ли. Арсений, не оборачиваясь, доходит до стола и утыкается в телефон. Видимо, разговор окончен. Зеркало в ванной намекает, что лучше бы вскрыться, выдавая всю прелесть опухшей похмельной рожи и мешков под глазами. Антон внимательно изучает полку над раковиной — только электрическая бритва. Не судьба. Холодная вода приводит в порядок беспорядочные мысли и предлагает простенькую задачку: решите уравнение цикла. Начало цикла выглядит так: «АААААААА». Больше никаких данных. Ответьте на вопросы: Какого хуя Вы здесь делаете? Почему Попов с Вами любезничает? Почему не выгоняет? Почему? Почему? Почему? Ещё вот эти заботливые штанишки на стиральной машинке, полотенца и зубная щётка. Ебаный кошмар. Изнутри крутит. Расправиться с кринжем решено одним словом: — Прости. Шастун выходит из ванной и застает хозяина квартиры за открытием коробки пепперони. Вода, капающая с волос, придает отчаянности произнесенному, но они не в сраной драме на Первом канале, поэтому… — За что именно? — Арсений щурится. — За то, что надрался, припёрся сюда, мешаю тебе и отнимаю время. — Да я не занят, если ты не заметил, — воу, это всё жесть, как неожиданно. Особенно ангельская улыбка. Вообще пиздец какой-то. — Прощаю. Допустим. Чувства смешанные. Все в голове смешанное. В желудке — смешанное. В ногах — нет правды. Только поэтому Антон намеревается приземлиться за стол, но не успевает. Что-то взрывается, даёт слабину, и жопа загорается через три, два: — По-твоему это нормально? — вот голос повышать точно не стоило. — А что я должен сделать? Истерику тебе закатить? Или в пододеяльнике на лестницу выставить? — на секунду Попов становится холодным. От него веет уверенностью и даже какой-то опасностью. Ебать. — Да даже если и так! Вот это вот всё, — Шастун разводит руки в стороны, чтобы лучше было понятно. Охватывает комнату целиком и даже выходит за периметр здания, — охуеть, как нелогично! Мы с тобой даже не друзья-товарищи, но держи Антоша пиццу, держи это и вот то. Я, блять, ненавидел тебя! Просто, нахуй, до дрожи ненавидел! Вчера чуть совсем не ёбнулся! Он буквально захлебывается — путается в словах и замирает, потому что пламенную тираду ловко останавливают будничным: — Я в курсе. — Чего? — Всего. И про вчера, и про вообще. Ты очень хороший собеседник после литра водки. Антону нужно присесть. Он сдувается, словно воздушный шарик, и бесцеремонно, как ни в чем не бывало, подходит к столу. Опускается в кресло, поджимая одно колено. Арсению плевать. Даже не так: похую Арсению. Он поправляет коробку и подаёт салфетки. — И что я видел…? — Шастун не договаривает, предусмотрительно втягивая голову в плечи. Неудобнее этой ситуации только бизнес-класс в «Победе». — Да ты меня раз пятьдесят пидором назвал, сложно было не догадаться. Какие-то проблемы со словом «гей»? — Попов складывает руки на груди. — Нет никаких проблем, — в этот момент, мотая своей тупой башкой, Антон и понимает, что вопрос был риторическим. Ангел хранитель посылает Шастуна первым поездом нахер. Коэффициент напряжения подскакивает. Пицца потрясающе пахнет плавленным сыром. — Тогда странно. Ты мне такую шикарную лекцию прочитал: «Зачем тебе все это надо? По тебе же девушки пачками текут». — Почему? — Антон до конца не понимает, к какой части реплики относится вопрос. Просто ощутил надобность поучаствовать в обсуждении. А вот у Арсения все прекрасно складывается: — А, ну потому что я умный, успешный и невероятно красивый… и денег у меня дохуя. — Прям дохуя? — Прям цитата, Антон Андреевич. Шастун ловит блик на оконном стекле, искренне надеясь, что это снайпер. По крайней мере, в каждом фильме про Джеймса Бонда было так. Он зажмуривается до кругов перед глазами и щипает себя за руку. Ничего не происходит. Только кожа теперь зудит. — Ты есть-то собираешься? Хороший вопрос. Голод заставляет коситься на идеальные кружки колбасы. Возможно, он бы и взял пару кусочков, но стыд и совесть встали поперёк горла. — Чай, — а трюфелей не желаете испробовать, Антон Андреевич? Блять. — Есть только кофе. Я не особо гостеприимный. Шастун кивает, соглашаясь. Эх, сейчас бы рассказать Димке, как шедеврально он начал денёчек, но ироничность происходящего настолько сильна, что просто пригвождает к месту. Ну или это все ещё похмелье. Чёрт его разберет. Со стороны доносится удар по пластмассе, неровное гудение, нервное: — Да мать твою! Кофемашина делает чуть меньше, чем нихуя. Попов проливает свет на происходящее: — Я потратил неделю, чтобы не разобраться, как она работает. Можем заказать колу или ещё какую-то дрянь. Он уже тянется за телефоном, и одному Богу известно, что происходит, так как Антон почти хватает его за руку, останавливая решительным: — Я умею варить. — Серьезно? Ну давай же, Шастун, пошути про метамфетамин, пропой заставку из «Во все тяжкие», спасись клоунадой. Что с тобой стало? — Удивительно для человека, который кофе терпеть не может, — Арсений поднимает бровь и оценивающе вздергивает подбородок. — Турка в правом шкафу. Уже выставляя семёрку на панели плиты, Антон зачем-то делится: — Бывшая научила. Постоянно пила Индию, Кению и ещё какую-то дорогущую хуйню в блестящих пачках. — Хм, а моя подарила мне только навык замены замков. Тоже полезно. Шастун не уверен, что надо уточнять, и всё-таки: — Ты же по… мужчинам? — А вот не совсем. Но да, это одна из причин, по которой мы с ней разбежались, — Арсений цокает языком в конце, и сам звук заряжен ощущением спокойствия. Мира во всем мире. Антон ловит это настроение и уже более уравновешенно пытается перевернуть прошлый вечер и ночь вверх дном, дабы найти хоть что-то верное: — Извини, конечно, но прям не вывожу. Я же, получается, вчера тебя хуями крыл? — Ещё бы, — Попов явно забавляется. — Даже мой собственный отец меня так не пылесосил никогда. А это, на секундочку, дорогого стоит. — А ты что? — Я перестал волноваться, — точка. — В смысле? — Ну, знаешь, пазл в голове сложился. Сразу стало ясно, откуда у нас конфликт, неприязнь и прочее, и прочее. Тема для меня не новая, тысячу раз было. Нормально. Шастун осознает, что Граф не прав. Абсолютно. Голубой секретик он узнал только вчера, а лютый хейт живёт уже полгода. Аккуратно по чашкам разливается Бразилия. Как бы случайно произносится: — Вообще не в ориентации дело. Два кусочка сахара себе. — А в чём же тогда? Один Арсению. — Просто ты лучше меня. Звон стекла. Вот такой ты, Антоша, ебантяй. В трёхмерном пространстве существовать нормально научись, а потом уже предъявляй кому-либо за грехи. Даже голубь лучше тебя. У него зрение на триста шестьдесят градусов. Разбитый по-неосторожности стакан ехидно раскидал ловушки из мелких, как пыль, осколков. Попов отмирает первым: — На счастье.

***

— Это называется не скрытность, а границы, — Попов одну за одной скипает русские комедии на Кинопоиске. Если бы данное действие ещё как-то влияло на ломоту в теле, было бы вообще заебись. — А сейчас эти границы у тебя вообще где? — интересно до усрачки. — Ты сидишь в моей одежде. Шастун взвешивает рациональность и останавливается на отметке «удовлетворительно»: — Этот неплохой. — Я почти плакал в конце, — Арсений поворачивается, намекая, что смотреть «Грязь» немного не стóит. — Плакал? — Почти. Может, хоррор? — Может, нет? — Антон не должен вот так тупо спалиться, что все ужастики смотрит сквозь пальцы, которыми закрыты глаза. Неожиданно кинокритик внутри него даёт подсказку: — Таксист? — Таксист, — Попов легко соглашается, устраиваясь на кровати удобнее. Шастуну нормально и так. Прям совсем с краю. Не то чтобы… — Блять, ну хочешь, нож между нами положи, раз боишься, — почти синие в полутемноте глаза откровенно издеваются. Это не проблема. Проблема в том, что Антон не хочет. И не боится. Прям ни на грамм. Просто какой-то невидимый рубеж из завороженности и паники держит на расстоянии. Если сесть ближе, будет удобнее и теплее. Гармоничнее. И в целом: — Я попкорн поставлю. — Тоже вариант. Роберт Де Ниро заходит в свою квартиру с неизменной сигаретой в зубах. Говорит по телефону. А что дальше — как-то забылось, потому что Шастун абсолютно не смотрит на экран. Он следит за Арсением и клубами пара, которые тот выдыхает. Изящно. У него руки такие актёрские. Тонкие. Эта сцена прямиком из опиумного китайского притона начала двадцатого века, иначе хуй знает, почему голова кружится. Уже поздновато для вертолётов. Антон вскакивает, будто ему бесы вилами в жопу тычут: — Я курить. Он хватает телефон с тумбы, выдергивает провод и почти что уносится на балкон. Попов не отвлекается от фильма. Открытый диалог в Телеграме как раз то, что нужно:

Вы Пизда.

18:46

Поз Ты где? 18:48

Вы У Арсения.

18:49

Долгая пауза заставляет прикусить фильтр, поджигая вторую. У него там инсульт что ли, блять? Инфаркт?

Вы Дим?

18:56

Поз Все ещё? Мне, конечно, пиздец надо знать 18:58 Как настроенице? Радужное? 18:59 Глядя на вывеску какой-то булочной с высоты, Шастун размышляет, будет ли прилично забанить лучшего друга по причине: «В каждой шутке доля правды»? Осекается. Хуета какая-то. Срочно валить. Без промедления. Он даже не уверен, затушил ли сигарету до конца, вылетая с балкона и направляясь прямиком в ванну: — Мне надо уже собираться. Увидел, сколько времени, а ещё не сделал ничего… Там по дому дохуя и по работе, и вообще… Антон отправляет в общем смысле шестьдесят тысяч рублей в корзину для белья, кое-как разглаживает худи, чуть не падает, пока надевает носки. Да, окей, взгляд, которым он ловит лицо Попова в коридоре, довольно загнанный, потерянный. Взгляд олененка, почти растерзанного на кусочки, но сделать с этим ничего нельзя. Совсем. Завязывая шнурки, Шастун прощается великолепным: — Огромное спасибо за всё. Вещи высохли. — Так давно уже. Я выставлял режим сушки, — Арсений подозрительно хмурит брови. — Я знаю. И все. Вот на этой фразе Антон действительно решил закрыть дверь. Красноречие на пятерку. Синий Ниссан будет на месте только через четырнадцать минут. Куда, спрашивается, торопился? Зеркало в лифте отражает какого-то двухметрового труса. Абсолютно незнакомый Шастуну человек. Ебаная мистика.

***

Заходя в квартиру, Антон ощущает, что ровно за один день она превратилась в нежилую. Все какое-то ненастоящее. Надо что-то делать с этим. Он зажигает аромапалочки «релакс», переставляет фоторамки, собирает шмотки и на полчаса забивает голову сортировкой украшений. Стало немножко лучше. У ю т н о. Блять. Последний на очереди уборки — справочник для тревожников, что спокойно сосуществовал рядом с каким-то зеленым носком. Шастун поднимает книгу на развороте: «К чему может привести беспокойство». Читает пару строк. Кидает её в рюкзак. Пошёл ты нахуй, Дейл, со своими: «признайте».