Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Нам нужен личный демон, персональный бог Который сможет сделать то, что я не смог».

Убей меня, Эйс! — Вельзевул

Арсений буквально стонет от наслаждения, распрямляя слегка затекшие ноги в горячей ванне. Встреча, запланированная на сегодня, по благословению явно тысячи богов отменилась. Вот пример именно того утра, которое он себе представлял: легкая зарядка, эспрессо, из по-волшебству починенной кофеварки, расслабление в почти что кипятке до десяти часов. Объективная реальность пробивается запахом пельменей с кухни, визгами домофона и скриптованным: «Всего доброго!» — от курьера Самоката. Лавровый лист, кубик Галина Бланка и, наверное, говяжий фарш чуть ли не заставляют выскочить прямо так, в пене, и вытолкать Матвиенко пинками за дверь. К хуям собачим. Но так нельзя. Он друг, доверенное лицо, да и вообще, человек со своими ключами от любой имеющейся у Попова недвижимости. Плюс ещё и органы братьев наших меньших как-то жалко, если воспринимать все настолько буквально… как Сережа. Ведь он буквально без малейшего стеснения открывает дверь нараспашку и спрашивает: — А перец есть? Ну или паприка, типа… Короче, что-нибудь. Арсений подскакивает, соскальзывает с бортика и хлёстко погружается прямо с головой. Уже значительно саркастичнее и агрессивнее, чем собирался, он шипит: — У тебя дома, наверное, блять, есть. — Ну вот че ты сразу вскипел? — Матвиенко утыкается взглядом в то, насколько истерично Попов поправляет волосы и вставляет скромное: — Ладненько, пардон муа. — Тут уже должно быть «пардонне», — душит проснувшийся «граф» и сразу смягчается. Ну хуй с ней, с пеной. Никто от неё не умирал. По крайней мере, эти случаи нигде не зафиксированы. — В верхнем ящике глянь, Шастун вроде там рылся. — Шастун? — интонация такая, знаете… Принудительно-неудивлённая, которую легко представить, если вам хоть раз в жизни приходилось скрывать достаточно мощный ахуй. — Антон. Корицу искал, хотел мудрить с кофе. — И как? Щеки Арсения поджигает горячий пар, и он, откидываясь на спину, бросает: — Никак. Съеби уже, холодно. Матвиенко неожиданно не смеет ослушаться приказа. Он плотно прикрывает дверь, через пару минут продолжив греметь ложками-поварешками и прочей домашней утварью. Вот этот набор из наверняка целого ведра Мираторговских изделий и пачки майонеза он назовёт завтраком. Попова даже физически дергает от представления картины. «Ну как так можно?» «Что, блять, ты делаешь?» «Зачем тебе все именно вот так, чтобы прям совсем отвратно было после?» Зависая на каждом из вопросов, Арсений сталкивается с мыслью, что в последнее время внутри своей же грудной клетки задает их слишком часто. По слишком разным ситуациям. Слишком разным людям. Он опускается под воду, пряча уши от звона тарелок, и принимает решение, избавляющее его от всего мыльно-мутного по всем фронтам, — контрастный душ. Сразу. Без всяких там непонятных отговорок (они для слабаков, кстати). Идея — шикос. Эффект плацебо — тоже эффект.

***

Лениво ковыряя какой-то салат из рукколы, яиц и помидоров, Попов наблюдает, как очередной комок мяса отправляется на безжалостное перемалывание. — Ты сам отказался, — Сережа таким образом напоминает, что… Кажется, он привлекает внимание или к сметане на усах, или к вероятным проблемам, возникшим у них, хуй знает, откуда. Скорее всего второе. Должно быть второе. В принципе, ждать — особого смысла нет, но и начинать прям из огня, да в полымя... тоже идея парашная. Надо издалека, но близко… Откуда-то примерно: — Соскучился по мне? — да, вот так сойдёт. — Просто жесть! Не представляешь, насколько. Встал пораньше, еще по магазинам проехался туда-сюда… — и это, сука, удивительно. Сам факт. Вот смотрите: Матвиенко работает в отделе, где общаться приходится с очень высокопоставленными людьми. Львами, волками и тиграми компании. Прям вот до небес возвысившимися ребятами. Представили? А теперь берём за аксиому — он не умеет врать. Ни грамма. Краткая работа с текстом ответа вызывает у Попова мягкую и по-старому добрую усмешку, за которой кроется: — Давай уже, спрашивай, чё хотел. — Спрашивать? — очень искреннее, достойное «Пальмовой ветви» удивление. — Окей. Вот, бля, Арс, я знаю, конечно, твою тягу к фоткам всего и везде… Сережа так же выбирает тактику дальнего боя. Серьезный соперник, тут просто так не отделаешься. Их долгосрочная дружба ещё с университетского соседства по комнате каким-то неведомым образом держалась на концепте «разговоры-без-слов», но сейчас, видимо, настал какой-то момент истины. Прям мерзкий момент. (Около) фатальный. Ну или все не так жестоко. В целом, принимаются ставки на тему: «Хуйню ли сморозит?» — Тебе не понравились последние снимки? Ну, блять, простите, времени на фотосеты как-то… — вообще, Арсений не должен за такое извиняться, но если его внутренне чувство эстетично-прекрасного будет сейчас ущемлено, он в целом может и поправить морду лица даже близкому другу. — Ладно, теперь разберем по порядку для недалеких, — Матвиенко аккуратно размазывает кетчуп по краешку тарелки, и Попов почему-то жмурится, ожидая, что вилка-таки скрипнет, и он сорвётся. — Что ты последним в приват выкладывал? Перед тем, как у кого-либо появится хотя бы мыслишка об осуждении: да, Арсений абсолютно такая вот девочка-секретик, что четко разделяет частную жизнь и публичную. И в приватном аккаунте, последним был…: — Закат? — Закат, — Матвиенко медлит, так как учитывает установленное в этой квартире табу: с набитым ртом не разговаривает никто. — И? Дальше-то что? — Попов действительно в смятении. Он то ли начинает снова беситься, но уже без причины, то ли просто откатывается обратно в утреннюю злобу. Цели разговора он все еще не понимает, поэтому бьёт наотмашь: — Ты мне пытаешься за пейзажи предъявить? Тебе Айвазовский очко щекочет по утрам? — Не заводись, — хороший совет, кстати. Не работает, ясен хер, но хороший, — великолепная природа, ты молодец, но перед закатом что? — Площадка свадьбы, на которую ты отреагировал: «Еба-а-ать, нет, не возьмусь», — Арсений помнит тот разговор, аки Отче Наш, и даже гиперудачно пародирует Сережину интонацию. Только глаза от шока так широко не открывает — ему это не идёт. — А вот Шастун, видимо, сказал: «Ебать — да», — и эта сатира раскрывает все карты. Флэш-рояль, все тузы, все козыри. И крыть нечем. Арсений не играет в покер. Дурака. Пьяницу. Даже пасьянсы не раскладывает. Он утыкается в телефон на пару минут, пролистывает фото туда-обратно случайно около трёх раз и как бы даже произносит тише положенного: — Красиво же получилось… — Ага, блять, — Матвиенко улыбается совсем уж тепло — коротит и крошит. — И мысли умные: «Жизнь состоит из белых полос, черных полос и смеющегося Шастуна». Отрицать? Да в пизду. Именно такое описание к посту пришло в моменте и теперь прижилось насовсем. И останется на вечные вечности, или как там. Потому что нужно. Интернет все и всегда помнит? Так похуй, аж до посинения. Да и вообще — гения обидеть может каждый. Точка. Тон разговора уже поменялся раз десять, но Арсений с чего-то пытается вернуть тяжесть: — Ну нахуя ты мне это говоришь?! — Задумался, может, поздравить… — Только начни то, что собираешься, и я тебя ударю, — Попов аристократично убирает мизинец от ручки кружки кофе, добавляя непринужденности. — Но на помощь с проектом он действительно согласился. — Прям согласился? — Прям сразу, — победная ухмылка сама натягивается на лицо Арсения, её никто не просил, правда. — Ещё бы. Ну и счастья-здоровья тогда, — Сережа делится пожеланием, вставая, дабы кинуть тарелку в раковину. Подхватив уже остывший чай, он булькает жидкостью, делая первый глоток, и приземляется обратно за стол. Глаза Попова постепенно закатываются, то ли от того, что его лучший друг — свинота, то ли от того, что обсуждение, видимо, не подошло к завершению, хоть и приутихло на минуту. Какое-то время безмолвия заставляет горьковатый американо закончиться, и ощущение пространства забивает все остальное. Голову как-то непонятно крутит. Ноги просто существуют. Руки, вот, блять, прям вообще девать некуда. В замок сложить? В защитную позу сесть? Че бы такого вытворить? А этот сидит. Хлюпает. Тут на фоне — трагедия вообще-то. Планировалась. — У нас раньше было больше тем для разговоров, — подмечает Арсений. Почему-то неловко и жарко. Почему-то дебильно. — Ага, а сейчас одна: что у вас, и зачем тебе это надо? И пока с ней не разберемся, никакой тебе ностальгии и моего нытья, — Матвиенко выглядит так, будто фанфик собрался писать, и поэтому все-все детали должны быть уточнены и записаны под диктовку. Не хватает только блокнотика и ручки — хитрый прищуренный взгляд уже имеется. Любые надежды на конструктивный диалог сбрасываются автоматически. Учитывая то, что Сереженька поел и счастлив — он будет шутить и докапываться. До трясучки. Дабы снизить градус возможного пиздеца, лучше сразу задать благодатную почву: — Мы выяснили и не выяснили одновременно причину нашего конфликта, и, по крайней мере, он больше не хочет от меня избавиться. Смягчился, я считаю, — Попов хмыкает типа равнодушно, но по факту: контролирует лексику тщательно, будто по минному полю скачет. И какого, спрашивается, хера вообще, если по итогу он выдает чистую, как артезианская водичка, правду? Сережа фиксирует, что эмоции у друга меняются на высокой скорости, и с улыбкой цепляет за: — Смягчился? — Именно. Если ты найдешь в этом глаголе что-то вроде: «в койку ко мне случайно упал», то я тебе Нобелевку выпишу. Лично, — вот это было прям хорошо. Несколько подъебок сразу отсеклось напрочь. Хотя, если припомнить всё: Антон упал. Именно прям в койку, и прям по своему желанию — настолько пьяное тело чисто физически не могло тогда по-королевски элегантно прилечь. И одеялом накрыться. И подушку под голову положить. Да и вообще… — …не думаю, что тебе самому не пришлось смягчаться, — Сережа наконец отставляет кружку в сторону, и в помещении становится как-то несуетливо. — Что? — Ну это же я ему за лекарствами гонял… — давит, сука. — Дружеская помощь, — Арсений оскорбленно перебивает. Неужели его сложно представить спасителем сирых и убогих? — Человек был сильно болен и страдал совсем один. Где твое добродушие, Матвиенко? На слове «дружеская» Попов ловит сомнительные покачивания головы напротив: — А ты теперь великий сглаживатель совсем одиноких страданий? Тридцать с хером лет никого кроме себя почти, блять, не видел, а тут вдруг: «Серый, что лучше: «Терафлю» или «Колдрекс»? А возьми оба». Охуенно, ниче не попишешь. — Ты блять… Как его, сука… Шиппер! — голубые глаза наполняются театральным шоком, и Арс будто в страхе отодвигается в сторону, смешно подбирая колени. — Хуиппер, — коротко и ёмко. Прям шоу «Давай поженимся». Сваха на полставки — это прикольно, но отношения, которые в сложившейся ситуации ищет Матвиенко, — вообще не то, что в целом сейчас ищет Арсений. Арсений ищет что бы такое поковырять на пальцах. Арсений ищет хотя бы спокойный выходной без вот этого вот. Итак весь Телеграм забит Антоном. И башка вся забита им же. Сразу после констатации этого эпизода для самого себя, со стороны холодильника до слуха доносится: — Арс, прямо говорить — для гнид или для лохов? — Для паскуд, — парирует Попов. Он как-то резковато все же уходит на балкон. Дверью, конечно, не хлопает, но и не забывает демонстративно прихватить пачку красного «Мальборо», украшая действо минутным поиском зажигалки. Вот что за проклятие, мать его? Сереженька не принадлежит к почётному клану людей, что много думают сами. Он из тех, что заставляют других подумать. Каждый блядский раз.

***

После появления из рюкзака Матвиенко бутылок и набора для глинтвейна, все возможное и невозможное схлынуло. Остался только вопрос: — Глинтвейн летом? — Скажи еще, что ты завтраки по вечерам не ешь, — Сережа откручивает крышку вина — его все равно варить, значит, можно было взять и то, что подешевле. Послаще. Как-то традиционнее что ли. В последний раз они пили нечто похожее еще на выпуске, и лет уже прошло слишком дохуя, чтобы вообще хоть как-то противиться происходящему. Кардамон разносится по дому магической тягой к рождеству, и Попов вздыхает как-то огорченно — прошлый Новый Год он провёл один. И чёрт знает, как так получилось. Спросить у чёрта — нет ни единой возможности. Но это пока что. Что-то напевая у плиты, Матвиенко вызывает уют, и, признаться, этого периодически не хватает. Не то что бы Арсений прямо гонялся за эмоциями каминов и клетчатых пледов, но абстрактные картины и минимализм здесь создают только ощущение дорогого пафоса. — Надо бы перебираться обратно домой, — бросает он вникуда и вникому. — Давно пора. Ты чёт ссышься уже порядочное время, — поддакивают от кухонной тумбы. И нет, неправильный глагол. «Сссышься» — это вообще не про Арсения. Про него скорее…: — Меня просто до сих пор воротит и трясёт от этого места. — Вот знал бы твой батя, что ты такой чувствительный, отдал бы в актерское за милую душу. Попов фыркает, но не ощетинивается. «Чувствительный» — также не про него. Две кружки, активно испускающие пар, опускаются на кофейный столик. Зачем-то хочется выпить этот чудесный напиток не менее чудесным залпом, дабы развязать себе язык. Обмозгованное на балконе вроде бы рвется наружу, но настолько лениво, что посоревноваться в медлительности могут только работники бухгалтерий. Арсений маленькими глотками цедит невыносимо-горячее и коричное, испытывая невыносимо-тягучее и беспощадное. И это всё…: — …хуйня та еще. Вообще не понимаю, на что они рассчитывают? Что я сразу подарю «Бентли»? — Кто? — Попов правда выпал из повествования, и ему правда стыдно. Там вроде фоном звучала какая-то околоромантическая история о приложениях знакомств и ебнутой любительнице Кубрика под кислотой. — Блять, я распинаюсь, у меня тут к нему чувства, — машет руками разозленный в данный момент Сергей Борисович, — а он любит Шастуна. Либо это очередной подкол, либо это прям в лоб. Арсений не знает, что выбрать. Если начать отшучиваться — будет просто пушка. Если начать оправдываться — всему пизда, так что: — Да не люблю я Шастуна! — Но думаешь ведь об этом. Побегал тут, покурил, хотя бросил, томно подышал и, типа, все заебись? — красные щеки делают Матвиенко похожим на матрёшку. Быстро же его взяло: — Я за тебя, Арс, а не против. Просто не понимаю ровно ничего. Дабы не отставать от собутыльника, Арсений доливает из графина где-то четверть мимо стакана, и яро клянется своей педантичности, что вытрет всё через пару минут. — Принимаем твою схему, — Попов не чувствует опьянения на фоне глупости своей речи, — что тогда меняется? Мне по-твоему настолько скучно? Или же… Скучно тебе, и ты в тайне ведешь перепись дней, в которые я ни с кем не потрахался? Сережа грузится какое-то время. Слишком много вопросов, а мозг, наверняка, уже в тумане из розмарина и душистого перца: — Ну перепись я точно не веду, — класс. Легче стало. — Остальное ты забыл, да? — почему-то становится стыдно за своё нестандартно пылкое наседание, и Попов искренне надеется, что он прав. Феноменальной памятью Серый никогда не отличался. — Да, но… И никакого продолжения. Будто, блять, блок продаж начался. Все эти игры с «да, но» и уебанскими паузами, которым обучают начинающих менеджеров, сейчас кажутся смехотворно-забавными. Арсений делает внушительный глоток. — Если ты даже попросту хер клал, он же в тебя влюбится, — продолжает Матвиенко. И это как шаровой молнией в графское темечко. Диалог был не в нападение, а в защиту. Не в «вытащи из своего лучшего друга все забито-неясное», а в «разбуди его блядскую ответственность». Назревает только: — Почему? — Потому что у него, как минимум, есть глаза, — это несомненно комплимент внешности, стилю, да чему, сука, угодно, у Арсения, но такой подогрев его самолюбия сейчас почти что не годится. Хотя в общем приятно. И вкус апельсиновой цедры тоже очень приятный. В третьем бокале он ощущается наиболее очевидно. Сережа сплевывает какую-то приправу, матерится под нос и завершает поток мысли: — Если так-то уже не влюбился. Кто знает... «Я знаю», — думает Арсений. Но вслух говорит: — Допустим. А как я тебе это проверю? Письмо напишу с вензелями? Голубей пошлю? — С голубями уже перебор, а вот письмо — ясен-красен. Ты же немой. Разговаривать не умеешь, — Сережа разводит руками, как-то понуро опустив голову с ухмылкой. — Так просвяти, давай! Хочу лекцию, — Попов как-то хаотично хохочет. Ему действительно весело. — Тема семинара: «Арсений Попов превращает натуралов в непойми что». — Я тебя уже сегодня на хуй слал? — задумчиво спрашивает Матвиенко. — Нет. — Ну вот иди на хуй тогда. Как-то нахохлившись, как-то неловко поправив косичку, как-то выйдя из положения, Сережа отпивает половину бокала и разворачивает телефон экраном к Арсению: — Красивая?

***

— Да ты просто рисков боишься и проёбов, — Матвиенко, прижавшись плечом к диванной подушке, достаточно долго выслушивал глубокие размышления Попова о свайпах влево и вправо, и теперь чуть замедленной пьяной речью пытается выстроить структурированное обсуждение. — Потому что я их уже достаточно насовершал, — пиздец философски. Арсению бы еще очки эти, которые только на носу держатся. Возможно, скоро он закажет себе именно такие откуда-нибудь из Италии. — И поэтому Шастун отметается? — ну вот не успокоится же душа грешная. — Он... весь из ошибок. А еще из дурацких попыток прикрытия, отмазок, постоянных резких взглядов. Спутанных волос, детских интересов, неуверенных непоняток по любому поводу. Дурацких суетливых сообщений, изумрудно-мятных глаз и безразмерных кофт. — Факт. Но ставлю сотку: тебе правки твои заебистые в них вносить не хочется, да? — последний глоток обжигает горло Сергея. Для него теперь — финита ля комедия. Очередь Арсения исчерпывать вечер: — Сотку в рублях? — В евро. — Можно я смолчу? — Попов кренится набок, сверля нечитаемым взглядом уже подсохшие капли вина на столе. Даже самому себе клятву не вывез. Обидно. — Да сколько угодно молчи, Арс. Будь я вот чуть тупее… И Арсений снова смеется. Действительно. Совсем чуть. — Блядство, Серег. Я, тебя понял, и, наверное, я… — концовка фразы проглатывается вместе с тоненьким листочком чего-то пряного на дне стакана. Глаза горят, хотя в комнате полутемень. Теперь точно конец.