Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Верь, да проверь — мой герой Не придёт по воде из-за дырявых ступней. Герой моих лучших дней не пишет мне. Не пишет мне…»

Аффинаж — Герой моих детских грез

Стук в дверь, а не звонок — признак хорошего тона. Или того, что пришел Дима. Значит: — Открыто! Неотвратимое 19:59 с тихим щелчком стре́лок сменяется началом нового часа. Соответственно, уже кучу времени Шастун тупо валялся на кровати. Думал он конкретно ни о чем, потягивая мерзкий коктейль из, кажется, не совсем уже пригодного к употреблению тоника с неприлично дорогущим подарочным джином, к которому обещал и себе, и дарителю не прикасаться до следующего дня рождения. Даритель, быстро разувшись в коридоре и оценив обстановку, начинает с дружелюбного: — Ну мне сразу тебя пиздить, или отложим? — Давай отложим? — Вопрос являлся риторическим, — Позов пинает Шастуна ровно в центр стопы, и тот сразу же скорчивается в позу эмбриона. Окей, мотивация принять сидячее положение была успешно сформирована. Дима сегодня в непреклонном настроении. Блеск. Он выставляет пакеты из «Азбуки Вкуса» на кухонную тумбу, доставая оттуда всякие нарезки, соки, полезные полезности. Прочую лабуду. Никаких чипсов или энергетиков. Люди за тридцать — те еще мудаки в этом плане. Промывая виноград и нектарины, Позов вбрасывает вопрос: — Арсений? — Сергеевич, — Антон выдыхает томно, но едко. Хочется опять прилечь, но вот очередной пинок получить не хочется, так что он просто вжимается в подушки спиной. Теснее. И еще теснее: — К психологу будешь советовать сходить, Поз? — Хуйня идея. Все равно не пойдешь же, — вода из крана размеренно выполняет свою работу по очищению продуктов, даже не подозревая, что попутно создает присутствие. До исступления нужное. — Действительно. Тарелка и очень деликатно уложенные овощефрукты сильно контрастируют с кусочками колбасы и сыра, с которых просто стянули полиэтилен и оставили в пластиковых судочках. Все именно так, либо из-за лени, либо из-за понимания, что за Шастуновскую реанимацию надо приниматься как можно скорее. Второго стакана на столике не появляется, и Антон долго сверлит почему-то не лицо, а серую футболку Димы, с надеждами, что тот догадается сам. Но не судьба: он грызет персик, копается в телефоне. В хуй не дует. Шастун берет ненужную кружку из-под чая, выливает оттуда остатки в фикус, такой же ненужный после переезда бывшей, и с грохотом опускает её на стол. Свой же стакан толкает Позову под руки, и подобное чудо, как периферическое зрение, позволяет тому успеть подхватить и не пиздануть тонкое стекло об пол. Не расколоть. — Вот обязательно? — Позов откладывает айфон в сторону. Шастун хмыкает, наливая себе довольно уверенную порцию: — Вот да. — Ты когда-нибудь научишься решать проблемы по-другому? — Твоими молитвами, — это как-то по-хамски. Это как-то не похоже на тот сопливый крик о помощи, который он отправил Диме в Телеграме. Это смахивает на… — …ублюдство. И ты сам знаешь, что я отговаривать или убеждать не буду. Заебы твои развеивать тоже не буду. Просто, походу, объясню все заново. Меня уже как заевшую пластинку ебашит, Тох, — не «Шаст». Все гораздо хуже, чем представлялось.Дима пробует коктейль и, судя по его выражению лица, с тоником-таки все в порядке: — Это не смешно. — Так я и не смеялся… — точно. Он разве что не плакал. Разве что. И нет, не от раздрая в сердечке или как там еще можно романтизировать? Скорее от пустоты и путаницы, со временем пропахших можжевельником и спиртом. От расквашенной в ноль самоценности и горечи осадка чужого высокомерия, с которым до безумия и скрипа зубов необъяснимо и нескончаемо хочется сродниться. С чего бы начать рассказ? С первого поцелуя, со второго, с сегодняшнего? Хотя его и поцелуем-то не назвать. Это было нападение, обида, атака, выплеск, неуверенность, ярость, развращенность… Развратность. — Я не понимаю, что происходит с моей кукухой, — опираясь на все перечисленное себе же самому за долю секунды, Антон выдает только итог, позорно скрывая, что к нему привело. — Понимаешь, — знаток, блять, нашелся, — только признавать не хочешь. — Пиздеж. Признал. — А дальше? — А дальше… ебать. Дальше ничего, — просто гигантский глоток через горло пробирается с усилием нереальным, но пробирается. Значит, не зря. — Просто в кошки-мышки играем, он заебал! Я пытаюсь что-то… Типа… раз-ве-дать, прям по капле вытягиваю, говорю: «ты таинственное хуйло», он отвечает: «да» и отвечает: «теперь ты самый лучший друг, зови меня Арс», и отвечает: «я в разводе, а ещё мне хату подпалили, у меня травма, но делиться я не буду, не лезь». И на порывы отвечает. На любые. И инициирует их же. Но тут Шастун, пожалуй, ебало-то подзавалит и смолчит, увлекаясь перстнем на большом пальце. — Ничего не выкупаю, — оно и ясно. Такой объём информации свалился да в таком истерическом тоне. Антон уже готов тщательно разжевать, открывает рот, дабы украсить всё подробнейшими подробностями, но Дима же у нас самый неожиданный, поэтому выдает: — Тебе, чтобы любить кого-то, надо, блять, его родословную до пятого колена дочитать? Не собаку же выбираешь. — Что? — Раньше ты таким придирчивым не был, — подмечает Позов и хватает кусочек вяленой говядины. — Что? — брови Шастуна ползут наверх. — Отъебись от себя, говорю. Признал он, ага. — Да правда! — Тогда скажи мне сейчас. Вслух, — провокатор ху́ев. Ступор. Ступор такой, какого ни разу в жизни не было. Кататонический шок. Что сказать-то? — Признал, — вполне логично. — Если я тебя сейчас долбоебом назову, обидишься? — Дима применяет самый будничный интересующийся тон из всех возможных, разглядывая синеву бутылки джина. — Нет. — Долбоеб. Шастун не выдерживает и заваливается набок, утыкаясь лицом в плед: — Ну, а что ты хотел услышать? Рыдания? Может, сплясать ещё? Тут одни ребусы, там одни ребусы, да идите вы в пизду все! — Я хотел, чтобы ты наконец выдохнул, или что там тебе для подготовки надо? И покаялся, мол: «Я влюбился в Арсения пиздец как. Не могу ни есть, ни пить, ни спать, ни работать, бухаю и скоро сдохну». — Это похоже на шантаж, а не на признание, — бурчит куда-то в обивку Антон. — Зато честно, — Позов кивает на нетронутые закуски, демонстративно поднимая стакан с алкоголем вверх. И да, блять, честно. Сказанное подвывает в легких, а все нутро целиком выворачивает и так и оставляет. Живым или неживым — неясно. Произвольный стон бессилия со стороны заставляет Диму разглагольствовать дальше, предлагая иной вариант: — Ну можете, вообще, продолжить сосаться по углам, потом ругаться, потом по-новой, пока ты не прыгнешь с окна. — Почему именно я? — Антон наконец поднимается, полный возмущения. — Потому что Попова на подоконнике даже представить сложно. Да, сложно, но в данный момент, Шастун пытается. Подбирает варианты ситуаций, что могли бы повернуть такого, как Арс, в его случае на все сто восемьдесят, дабы он решился совершить подобное. Ответ не приходит даже через долгие пять минут. Через десять. — Знаешь, что-то изменилось… — первые выпитые сто пятьдесят уже потихонечку начинают выполнять свою функцию, отражаясь на сознании и украшая его нелепыми штрихами чистосердечности. — Что? — Позову правда интересно. — Не то чтобы Арсений стал другим, не, нихуя. Я просто совсем чуть подобрался к факту, почему он такой, какой есть. — Но? — Но этого недостаточно! Это значит, что я все еще, — Антон тщательно игнорирует существование такого громкого слова, как «любовь», осекается на нём, будто соскальзывает, поэтому выдает еще более гейское, — очаровался полумудаком? Или наоборот лучшим из людей? Может, он, блять, котят из огня спасал, а может, стрелял кому-то в бошки или запытывал до смерти. Хуй. Его. Знает. — Людей любят не за «что-то», Шаст, — прописная истина. С его-то бородой Дима и правда смахивает на философа. Надо принимать все на серьезных щщах. — Да и «очаровался» же. Ну еще бы, сука, за глагол не зацепился. — Да не понимаю я качелей, а он меня на них солнышком хуячит! — Антон поджимает пальцы на ногах, теребит кольца, закусывает, нет, вгрызается в нижнюю губу, закинув голову наверх. Закрывает глаза, потому что смотреть стыдно. Даже на лучшего друга. — То нежничает, заботится или что-то вроде, то снова превращается в павлина с хвостом километр на километр. Я-то даже со своей гей-участью уже смирился… почти. Где-то, ну, процентов на семьдесят? Наверное. Просто вижу её там вот, в отдалении, и убежать не получается. Отвлечься не получается. Типа… тогда ладно? — из-за своей позиции он не замечает, как Позов не доносит кусочек карбонада до рта и почти роняет его на пол, потому продолжает спокойно: — Вроде даже успокаивает: осознаешь, что не совсем ебнулся, прям до смирительной рубашки и санитаров, а просто чуть нездоров. «Оголубел». Есть такой термин вообще? — Шастун резко вскидывается и смотрит в подозрительные карие своими недоуменно зелеными. Дима только плечами пожимает: «допустим». Похуй, надо нести, пока несётся вся эта чепуха. Пока наружу лезет: — И вот вообще в общем-то и хочется, блять, и как-то либо слишком готов, либо совсем страшно даже думать. Но все такое настоящее, такое, заметное, первое… как в школе, когда за косички и вся хуйня. Мы с тобой знакомы давно, значит смекаешь, да, что все у меня на ебале-то и написано? Молчаливый кивок, три быстрых глотка вместо ответа. Приемлемо. Сойдет. — Я пытаюсь с собой подружиться, анализировать, хуе-мое, но понять, что в Поповских мозгах, даже в минуту разговора с ним — промах. Вот это самое, сука, поганое. Он же всегда такой осторожный! Сколько разговоров «по душам» было, как казалось мне, а в результате вскрывается третье, пятое, десятое, двадцать пятое. Каждый день — новый пиздец. Ну хоть «статусы» поставили, типа, рамки, заебись! — А ты хочешь за рамки, да? — Позов, не ожидавший такого откровенного изложения, допивает залпом и морщится. — Я хочу понять, чего хочу, — Антон принимает позу «консультации у Ганнибала Лектера» и также опустошает свою кружку, отдавая Диме в руки ради новой порции. Тот беспрекословно наливает, прикидывая, насколько логичным будет предложить «метод метапозиции» и насколько долго ему придётся его объяснять. Не, нахуй и в топку. Слишком психологично для такого человечного вечера. Плеск жидкости успокаивает, шипение открывающегося тоника — тоже. А вот звонок в домофон — это что-то раздражающее до скулежа. Именно его Антон и издает, но почему-то подскакивает с твердым намерением ответить и слить на какое-нибудь: «Извините, я ключи забыл», — волну недовольства, сравнимую по мощности уничтожения с цунами в Суматре. Он поднимает трубку и слышит: — Привет, Шаст, открывай. Голос Матвиенко, искаженный радиоприемником, какой-то неживой, и Шастун винит себя за то, что отключил камеру. Вдруг у него галлюцинации? Бывает же такое? Ясен хуй, бывает. В целом, учитывая его сдвиги по фазе в последнее время, уже пора бы и им объявиться. Тем не менее, на подсвеченную синим кнопку он нажимает спокойно и трубку кладет также без паники. Слышно, как лифт поднимается, слышно, как раздвигаются створки. Антон так и тупит возле входной, все еще не поворачивая щеколду внутреннего замка. Когда он улавливает, что Сережа прокашливается возле двери, то соображает, что сейчас раздастся еще и ебучая трель звонка, поэтому открывает её резко. Матвиенко немного в ахуе, но в принципе стабильно. Быстро ориентируется, спрашивая: — Можно войти? Я на минуту. Конечно, можно. Проходя в коридор, Сережа тут же скидывает рюкзак, долго роется в нём, периодически выкладывая разные вещи на полку под вешалкой: иногда разочарованно пыхтит, иногда удивляется тому, что нашел. Он достает связку, которая больше подошла бы по размерам королевскому дворцу, нежели обычной хате: — Тут от Тверской вот эти два, после зеленого брелка, — он доверчиво протягивает её вперед, и у Шастуна наступает период стремительной деградации. Он, вообще не догоняя, что к чему, подносит руку, но Матвиенко быстро отдергивает свою обратно. Выдыхает: — Выкладывай. — Что? — Сначала ты объяснишь, на кой хуй я приехал, потом — на кой хуй я так легко отдаю тебе ключи. Дима до этого просто вслушивался в диалог и не отсвечивал, но сейчас решает появиться молчаливым зрителем. Они с Сережей переглядываются и больше ничего. Антон пытается выбить из мозга хоть какие-то связные слова великого и могучего русского языка, наладить поток предложений, но ему кажется, что он тупо мямлит: — Я переделаю спальню. За свой счёт. В тайне. — Нифига себе! Наконец-то! — Сережа чуть ли не в ладоши хлопает. Его смех настолько сильно отражается от стен, что звенит на подкорке. — Хоть кто-то! Браво! Но… ты тут каким боком? — он моментально поправляется для ясности, добавляя своему лицу подозрительную, но добрую ухмылку: — В чем ты виновен? — Вспылил по мелочи из-за… — чтобы почувствовать взгляд Позова, Шастуну не нужно поворачиваться. Он внутренне ликует, когда его перебивают: — Все, стоп, я уже в курсе, и я бы, конечно сказал, что считаю тебя ебланом, но не скажу, — Сережа очень деликатный молодой человек. — Прям совсем в курсе? — напрягает. — Ага, и ты зря отказался. Арс охуительно сосет... — драматическая пауза, — ...по всем фронтам, что касаются ругани. Его отец выдрессировал, и теперь Попов моментально превращается в цельнометаллическое нечто при любом удобном случае. Короче, при мельчайшей нападке — хер чего от него добьешься, зафиксируй. Позов же просто молчаливо кивает на каждую фразу, а по завершении речи, выставляет бутылку вперёд, таким образом задавая Матвиенко вопрос без вопроса. Серёжа тактично отказывается, надевая рюкзак, дабы продемонстрировать звон содержимого. Ключи он кладет почему-то застывшему Антону в карман домашних шорт и, сверившись с приложением Убера, пулей выбегает за дверь, уже почти с лестничной клетки завершая: — Вы тут как-нибудь сами, а я погнал спаивать второго депрессивного кретина. Шастун пытается вытащить себя из астральной петли, в которую его затянуло, и нащупать петлю брелка, который Серёжа показывал. Все оказалось так легко. Все на месте. Кроме рассудка. — Оказывается, я меньше Матвиеныча кое-в чем осведомлен и, оказывается, вас двое, — Дима ведёт его до дивана, подхватывая за руку таким образом, будто домой из садика дочку забирает. — Кого? — уже усевшись, но все так же безнадежно проебывая даже не битву, а войну с прострацией, спрашивает Антон. — Депрессивных кретинов. Позов улыбается на манер палача — во все тридцать два, и как-то ну совсем, блять… Что? Кружка появляется в руке сама, ведь Шастун не помнит, как её взял. Чокается об стакан она тоже сама. Уши не слышат или слышат тост, произнесенный от всей необъятной Диминой души: — За любовь, Шаст. Рассказывай всё.

***

— Ну ты бы еще через год приехал, — недоволен прям с порога. Впрочем, Матвиенко на другое и не рассчитывал. — А что бы случилось страшного? Налакался бы без меня? — он вешает куртку, подхватывает рюкзак и огибает Арсения, никак не реагируя на иголки, что тот выпустил. — А если бы я тут вскрылся? — Да твою ж налево, — Сережа вытирает рукой лоб наверх, проходясь ладошкой по хвостику, — максимум, что ты мог бы вытворить — принять какую-нибудь гиперебанутую позу из йоги и запутаться в ней из-за защемления позвонков. К «вскрытиям» ты не склонен. — А к чему склонен? — Ну вот по равнодушию, лжи и игнорированию прям чемпион. А дальше так, по-мелочи. Отчасти, если не полностью, он прав, поэтому Попов просто хмыкает, приземляясь на стул: — Красное сухое? — Ага. — А бутылок? — Три. В первый раз за вечер, Арсений широко улыбается. И нет, когда ты пьешь вино — это не алкоголизм. Это литературное клише. Художественность. Стиль… — …хуета какая-то. — Что? — из размышлений Попова выбивает резкий грохот. — Винище дорогое, а пробка хуета, говорю. Сломалась, — Матвиенко выглядит действительно разочарованным. — Тогда возьми другую пока, их же много, — решение элементарное даже для пятиклассника. — Такой момент удобный, насчёт Шастуна подколоть? — Заткнись, — и на Арсения снова накидываются холод и злоба. Морализм и скрытность начинают пиздиться на уровне бессознательном, на сознательном же разлепляет глазки что-то вроде ненависти к себе. Хотя и дремала эта херня, по-сути, не слишком долго. Так толкать под колесницу умеет только Сережа. Худший враг — всегда лучший друг. И именно лучшему другу Попов сейчас сдается с поличным: — Но я же в этот раз все свои «чемпионские» качества нахуй послал. — И что мы имеем? А? Да так. Ничего серьезного, просто пиздец какую тоску, плюс незнание, куда бы себя приткнуть, плюс желание позвонить матери. Матери, блять. Спрятаться под юбку. Поныть, как в старые добрые, типа: «Я ненароком обидел мальчика, с которым хотел дружить, и надо купить ему торт». Только уже не мальчика, а парня. Мужчину. Только теперь не дружить, а нечто. Нечто значительно большее. Только теперь, при его текущем достатке, не торт, а навороченную кондитерскую. На Охотном ряду. Ещё одна проблема — он не звонил маме два года, если не считать праздники, что вообще пиздец, ведь сегодня скорее… траур? Нет. Слишком громко. Церемония печали? Уже что-то. Держа трубку наготове, он загуглил торжества на сегодня и прочитал издевательское: «26 июля — день загадок и Архангела Гавриила». Загадок и так хватает, а Гавриилов, как и религиозных людей, в их роду и в помине не было. Блядство. Арсений славливает себя на том, что молчал все это время вспоминая свои потуги в связь с семьей, безжалостно кромсая ни в чем неповинную салфетку, хотя желание поговорить (до последнего вопроса) было острым, как японские ножи. Нужно отвертеться: — Ничего не имеем, Сереж. Я передал всю оплату проекта, у Антона сгорела жопа. И вот эти «ты лучше», соревнования ебаные. Константа. — Ну да, припоминаю. А потом ты предложил ему отсосать, верно? — Матвиенко с ироничной улыбкой из категории «перестань врать, у тебя не получается» подает наполненные поровну бокалы. Попов готов утопиться в том самом голосовом, которое записал из машины Сереже и пересказал в нём все произошедшее от и до самых мельчайших деталей, хотя планировал просто навыебываться — тот зря напугал их Шеминовым. Так не делается. — Да, подумал, почему бы и… — Арсений падает головой на стол, не блокируя удар руками, одновременно врезаясь лбом и в столешницу, и в непрошибаемую стену из рефлексии. — Я идиот? — Еще какой. Воспоминания в голову не стучатся, а ебашат, почти снося дверь, которая на засов заперта. И дрожь прокатывается. Прям даже не волной. Хуже. Ладно. Что имеем? Виной всему просто недотрах и недосып. И недоразговоры. И… — …не доёбывай Шастуна своими бзиками. О чем была речь — неясно, но Попов даже частично рад, что прослушал, замешкавшись в продумывании обратных ходов и резких поворотов. Первый глоток отдается радостью в висках, поджигая голубые глаза изнутри, что странно, ведь вино-то кислое, вяжущее, и Матвиенко смотрит на своего собутыльника, как на искушенного в своём сумасшествии извращенца. Сейчас в молчании, сконцетрировавшемся между ними, откровенности больше, чем каждый из них когда-либо мог себе разрешить. Позволить. Хотя Арсению думается, что неплохо бы… Нет, не так. Арсению сильно хочется, получить от Сережи пощечину. Потому что отхватывать одну за другой только от собственной совести и искренне-зеленых глаз он уже подзаебался в край. — Давай так, — Матвиенко кажется слишком серьезным, будто на несколько лет старше стал, — правила: не юлить и не пиздеть. Вот на чистоту. Попов кивает головой. Даже несколько раз. Не замечает, как начинает невротически дергать ногой, отпуская в свободное плавание любую философию и циничные заготовки для своего рассказа. Он не отследил, что сейчас в нём намного больше одного бокала вина, чуть больше несдержанности и совсем крохотная капля бесстрашия, потому что он скорее спрашивает, чем утверждает: — Я влюбился? — Ага. В кои-то веки нормально, а не как всегда. — Но… как всегда веду себя по-уебски? — В точку. — Да твою мать, да не может быть! Здесь же совершенно другая ситуация, Сереж! — и Арсений прав. Вот на сто процентов прав. На тысячу даже. Здесь — другая. Точно-точно. Но Матвиенко упрямее, а аналитик из него получше. Он говорит: — Ой, дурья твоя башка… С хуя ли? И правда: с хуя ли? Может потому что: — Он немножко не из тех, с кем я встречался раньше? Он не подкатывал ко мне, не флиртовал, подарками не задаривал, и тем более, на Библии могу поклясться, что спал только с женщинами, смотрел только на женщин, для него это пиздец, как важно и… — А ты будто, блять, для него не важен? И Попову нечего сказать. Он не в курсе. Не спрашивал. Он прислоняет пальцы к губам, вытирает бордово-кровавый винный след и вкладывает в свой взгляд мучительное ожидание продолжения Сережиной пламенной тирады. — Ты себя знаешь отлично, Арс. И ты мудак, — по бокалам снова розлито. — Я даже счастлив, до охуения, что Шаст не как эти твои другие, потому что он носится с тобой как с писаной торбой, даже учитывая то, что ты не изменяешь своему королевскому стилю: то горячо, то холодно. Все терпит, сносит, думает там себе, контролирует. Ждет. — Чего? — в глазах Попова невозможно прочитать реакции на все остальное, но в последнее слово он впивается буквально зубами. — Пока ты признаешь. И признаешься. Не себе, не мне, как сейчас, а ему. Арсений смотрит высокомерно, накручивая внутри себя весь возможный сейчас пафос как на веретено. Хоть и выходит чисто отвратительно, он вбрасывает: — Я не из тех, кто признаётся. — Потому что ты банальный трус, — Матвиенко салютует и почти залпом опрокидывает в себя уже и не такое уж мерзкое каберне. — Но ты уверен, что Шастун тоже «не из тех»? «А он уже признался», — издевается внутренний голос, подкидывая новые и новые детали последнего разбора полетов. Красными буквами под закрытыми веками вырисовывается: «ты мне дичайше нравишься» и встает словами-ударами набатного колокола на бесконечный и неумолимый повтор. Повтор. Повтор. И заново. — И вот стоило ему разок сорваться, как все, у тебя драма, тащите носилки, — Сережа говорит и жует одновременно, но как-то кристаллически похуй на это. Все табу крахом посыпались, так зачем цепляться за остатки такой мелочи? — А поделом, вообще-то. Как бы и отрицать нет смысла, и подтверждать не возникает желания, потому Попов просто молча сверлит взглядом вторую бутылку, процесс открытия которой мимо него прошел. — Вот объективно: что делать? — Нажрись, — Матвиенко подливает и подливает. Искуситель хренов. — А завтра проснёшься новым человеком, который понимает, что так ты только после развода сыпался; приведешь того Арса, которого я знаю, в адекватную форму, закажешь белый лимузин и поедем в ювелирный. — Ой, да иди в жопу, — новый глоток позволяет протолкнуть смешанные мысли, и добавить эту совершенно восхитительно-припизднутую идею в разряды лучших из худших. — Вообще я думал, что разучился во все эти влюбленности, страдания, что-то там ещё. Мне как бы уже… — В страдания разучился? — перебивает Сережа, но сопротивляться ему не хочется. — Ещё раз повтори. У тебя, что ни день — новый загон. И насчёт влюбленностей… Хуйню городишь, короче. Но в последний раз такой размах я только в универе видел. Да, давно дело было. Как-то все отпускается. Все грехи. Хотя Сережа далеко не пастор, да и ситуация не из разряда причастия на индульгенции, ведь за неё положено отдавать деньги или золото, а Попов, кажется, расплачивается кровью. Вином. Виной. — На твоей, блять, чести будет, если я нахерачусь, позвоню и… — За любовь, Арс, — Матвиенко обрывает все вероятные претензии, что грозили превратиться в длиннейший монолог, поднимая тост, как умеет только он.

***

— Ну и вот, — Шастун почти заканчивает рассказ. — Хотя я-то откуда знал, что если с ним сраться, то он сразу становится мразотой? Он же мне не докладывал о таком. Видимо, я не допущен к информации. Уже допившись до состояния «сгорел сарай — гори и хата» он, изначально планировавший замолчать сегодняшний… казус, выдает как на духу: — В общем, отсутствие в моей жизни этого… Как его… — Дофамина? — Дима не то чтобы медик, но предположение верное. — Именно его вот, сделало так, что… У меня, короче, на Арсения встал, — пауза. Да, вернёмся к факту, что вещи настолько страстные, по-своему живые и порывистые, люди стараются запомнить на всю жизнь, но сейчас Антон, плескаясь в ванночке из позора, которая ему явно не по размеру, убеждает себя хотя бы пытаться всю жизнь это забыть. — Потом я пизданул что-то околоумное и сбежал домой плакаться тебе. Ну, точнее, договориться о контактах строителей. Да, — он кивает в подтверждение своих слов, закрепляя за ними непреложную истину. Какое-то время молчания Позов мечется глазами по комнате, не концентрируясь ни на одном предмете, но в итоге собирается с силами и резюмирует практическую часть: — Да вы оба ебанутые, че ты вообще паришься? И это вгоняет в оцепенение. Таким должно быть верное решение задачи? Дано: холодный идеальный романтический образец героя сказок для девочек, как будто даже не совсем реальный из-за своей внешности, успешности и охуенности, и один лопоухий мальчик-дылда из Воронежа: так себе менеджер, так себе человек, серенький персонаж второго плана. Найти: что может вообще быть между ними, сука, общего? А ответ — вот он. Ответ с подачей Димы, интонациями Димы, мыслями Димы, сметающими все ограничения, предубеждения и гипотезы к чертям собачьим. У Шастуна по математике в школе была твердая тройка, по логике в университете — она же. По джинопитию — вечный зачет, поэтому пьяным голосом, протирая рукой будто оплывшее лицо, он просит так, как просят домашку списать: — Поз, объясни. И отличник по всем фронтам, коим Дима являлся всегда, держит марку, поэтому аккуратно и по пунктам раскладывает: — Ты нафантазировал себе невесть что: люблю — не люблю, ведь такого быть, почему-то, не может. Мужик — не мужик, хотя сомнений как бы, ну, абсолютно нет, я думаю? Антон только кивает совсем уж бесполезной головой. — Опуская все твои физические реакции, — он стесняется, или показалось? — его физические реакции, мы приходим к тому, что вот этот «фентези-идеал графа Поповского» уже просто Арс. Который, кстати, тебе через все твои заебы помогает пройти, как экспедитор ебучий. И додумывать даже за него после этого ничего не надо! Про взаимность и всю хуйню — сразу ясно-понятно, а если сейчас хоть рот откроешь, я тебе вмажу, честное пионерское. Позов перехватывает дыхание и бокал в другую руку, в то время как Шастун забыл, что у него руки вообще есть и просто приклеивается к каждому слову, которое ловит, словно под гипнозом: — А хочешь меньше тайн его блядских, то так ему и скажи. У вас, конечно, рты не для разговоров, вы вещами интереснее занимаетесь, но все же. Дима почему-то подскакивает, и это выглядит пугающе, так как он еще и за нож хватается вдовесок, но после, когда опускает его, отрезая от апельсина крупные куски, заканчивает нескромное распятие: — Охуеть не встать, какие вы конченные. Надо выйти покурить, прям тянет, и Антон выползает на лоджию, толкает окно нараспашку, забирает пепельницу с подоконника и садится на пол, почти стекая по стене. Пару минут ждёт, намекая Позову, что за бесперерывными затяжками у них как-то лучше беседы клеятся, но в итоге прикрывает дверь. Поджигает. Выдыхает. Ох, еб твою мать, какой же удивительно скла́дной оказалась вся эта ебучая неразбериха. Отвлекаясь на тление кончика уже второй сигареты, Шастун успешно проебывает, как Диме звонит Катя. Как он хмурится долго, ходит туда-сюда по комнате. Как отвечает: «Скоро буду». И не врёт. Уже в куртке он заглядывает к Антону, бросая под ноги книгу Карнеги, комментируя: — Просвящайся, а мне ехать надо, сорян, — он поправляет эту вечно короткую шапку из коллекции своих вечно коротких шапок и добавляет назидательное: — Накосячишь — убью нахер, не пожалею. Слов не осталось уже. Шастун странно качает головой, словно: «и да, и нет, и хуй знает, но езжай, прощаю». Когда хлопает входная дверь и звук замка, запирающегося с обратной стороны затихает за скрипом лифта, Антон всё-таки дотягивается до края обложки, поджигая зачем-то третью и понимая, какой же Позов пиздун. Потерял он ключи, как же. Открытые страницы рандомно попадают куда-то без оглавления и приходится листать назад, хотя в мутном мозгу цепляется: «Эту я уже читал». Итак, страница сто сорок четыре: «Девять слов, способных изменить вашу жизнь». И да, Шастун помнит, что у великого психолога, парой страниц позже этими самыми словами будут являться: «Наша жизнь есть то, что мы о ней думаем». Но Антон не великий. И тем более не психолог. Да и думать о жизни, как и думать вообще, он дико заебался. По крайней мере на сегодня. Только поэтому Шастун достает айфон без единой мысли. Открывает Телеграм, а после и диалог с Арсением, но не чтобы просто попялиться в него, как на прославленное произведение какого-то уебского итальянского художника. Не в этот раз. Не получается, как надо, значит, сделаем по-своему. Хотя бред. Уже поздно пиздец, все спят. Или не все, или… Блять, попытка — не пытка. То есть:

Вы

Я пьяный кретин сейчас, но… Может, ты хочешь приехать?

1:49

Антон как-то глупо и даже неясно зачем пересчитывает написанные слова — ровно девять. Сакральная хуйня, не иначе. И как умудрился только? Но вот проблема: в отличие от Дейловского книжного «оригинала», который поменял тысячу жизней на планете, это сообщение наверняка останется без ответа. Да и в целом, изменит разве что… Апсений Может, я уже минут двадцать, как еду? 1:51