Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Я любовь эту буду тепли́ть и вынашивать так,

Чтоб она разрослась во мне деревом. Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены. И чтобы её во мне немерено. Немерено».

лампабикт — немерено

Встречая Арсения на пороге, Шастун пытается вспомнить его браваду в тот злосчастный день, когда он надрался с Окс, и сначала выходит вроде неплохо: — Ты знаешь, настолько пьяными по ночам ездят только к шлюхам и… — но потом, конечно же, все идет по пизде: — Короче, ты потрахаться приехал, а я тут не для этого существую. Попов кривится: — Жесть ты уебанское слово подобрал. — Какое из? Арсений призадумывается. Он выглядит вроде, как обычно, но факт сильной поддатости будто держит на нём одежду иначе. Еще и штаны совсем странные: с дырками на коленях. И футболка с надписью «Агентство разбитых сердец». И очки сидят не так. И вообще, Попов наконец находит ответ в чертогах разума: — Все. — Принято, — Антон отходит в сторону, просто пропуская гостя, ибо тот не настолько пьян, чтобы ему требовалась какая-то помощь. Доехал же как-то. На этаж поднялся. На ногах стоит… ровно минуту, пока не добирается до дивана. Дальше же просто падает, раскидывает руки и ноги звездочкой и из такого положения предлагает: — Поболтаем? Хули нет? — А давай, — Шастун садится на Димкино место, которое уже успело остыть из-за открытой двери балкона. Открыл он её специально заранее, чтобы комната не пахла пьянством и чьим-то присутствием. Спирт в крови сопротивлялся всем этим действиям пиздец как, но Шастун храбро убрал все раскиданные шмотки в шкаф, затолкал носки под диван и даже поправил какие-то бумажки на рабочем столе. Такой вот молодец. Это казалось правильным. Сейчас же, понимая, что потратил слишком много сил на уборку, он также замечает, что силы на диалог убывают в… какой-то из прогрессий. В общем, стремительно. Очень. И Арсений молчит. Долго так и убедительно. Тот, кому есть, что сказать, всегда молчит. Он также молча поднимается, молча наливает себе недопитый джин, молча опрокидывает его одним глотком, даже не разбавив: — Вот я, если честно, предложил, но уже не ебу, о чем тут говорить. Из пустого в порожнее, не кажется? — Тебе нормально? — Антон не отвечает на вопрос, а заглушает его своим, так как слегка шокирован выходкой. Он всегда думал, что с крепким алкоголем у Попова отношения так себе. — А тебе нормально? — вот здесь начинается настоящий разговор. С этой фразы. С этого нажима. С этого момента… любое действие имеет двойное дно. — Нет, я разбавляю, — никаких поддавков. Играем по-крупному. — Зеленый ты, Шастун. Знаешь, когда я ещё в институте учился, мы пили портвейн. Огромными глотками из горла, — хер знает, почему Арсения на ностальгию потянуло, но эта непринужденная поза, руки, на которые он упёрся, то, как голову поднял, и как свет отражается в его радужках сравнимо со словом «немерено». — Окей, погнали, — Антон не заставляет ждать долго. Наполняет себе стакан, хотя под языком клокочет мерзкое: «зря ты это», ведь с приходом Попова он резко понял, что набрался уже прилично. Похуй. Пляшем. Похмелье чуть сильнее — не такая сильная угроза. Вот потерять еще будто бы неустановленный коннект гораздо страшнее. Арсений перехватывает бутылку, повторяет свой прошлый жест и резко поднимает вверх правую руку: — Тогда тут нужен тост. Антон вспоминает любой из возможных, включая всякое из разряда: «Чтоб хер стоял и деньги были» и «За нас с вами и за хуй с ними», но в голову настойчиво лезет именно тот, что он слышал несколько часов назад: — За любовь? — и зачем-то добавляет подстегивающее: — На брудершафт… можно. — По́шло, затасканно и скучно, — но глаза у Попова блестят. «Глазами не наебешь», — так говорил кто-то из психологов и главный герой сериала «Обмани меня». Ну или не совсем так. Или вообще не говорил? Но общий смысл в… горечи. Мерзкий можжевельник задерживается во рту дольше, чем надо, и в глотку не проталкивается, хоть убей. От такого надо спасаться. И совершенно тупой идеей было не пытаться зажевать пресловутым виноградом, сыром, ветчиной, а впиться в чужой рот, ничем не отличающийся по вкусу. Хотя, с томительными минутами горечь проходит. А вот отчаянная похоть нарастает и продолжается уже какими-то буквально грубыми перехватами улыбки Арсения с передышками в секунду до неуместного, неуёмного, первого стона с его стороны, что прострелил до дрожи в коленках. Кстати, к сведениям о коленках. Шастун вообще не ебал, как их расположил, а когда все же заметил — выявил все причины, соединил все красные ниточки на карте подозрений и резко отскочил на край дивана. Теперь реакция Попова стояла звоном пасхальных колоколов в ушах. За ним сложно было разобрать заискивающее: — Оправдываться будешь? — Вообще нет. Но… зачем ты так? — вот качественная предъява, Антош. Прям по-королевски. — А что я сделал-то? Это называется «поддаться моменту», Шаст, и явление это бесконтрольное и секундное. Мне извиниться? Или наоборот: откатить время назад, схватить тебя, не дать отпрыгнуть, начать умолять и тогда все проблемы сами собой решатся? Включая, конечно же, твой нынешний шок от того, что не только у тебя член поднимается, когда по нему бедром елозит человек, который тебе нравится и которого ты действительно хочешь? — Арсений звучит возмущенно, без сомнений. А вот голос его дрожит просто с нихуя. Будто он где-то лишнего пизданул. Будто. — А ты умеешь… умолять? — единственное, что удаётся выцепить Антону. После — пустота, ведь Господь фантазию дал богатую, да не в те руки. Ебаный ужас. — Периодически случается, — какое легкое и непринужденное пожатие плечами, посмотрите только. Черт бы его побрал. — Я опять как еблан себя повел, да? — Шастуновская аналитика в этот раз не даёт сбоев. — Да, но это отлично. Приблизительно подобного я и ожидал, пока ехал. Кстати, разговоры у нас всегда несуразными получались, — Попов будто заметку на полях делает этим вбросом. Злит. — А вот это все «суразно»? — А вот такого слова не существует, — душнила. Антон фыркает, пытается отдышаться, себя внутри привязывая на плотный поводок к столбу нездоровой импульсивности решений. Только поэтому он не сразу замечает, что Арсений в бокале прячется. Что у него тоже горят и щеки. И нос. И уши. На настолько белой коже это выделяется так явно, будто он только что с февральского мороза вбежал в тепло. И теперь все давно озябшее оттаивает, покалывая то здесь, то там. — Я тебя пригласил, потому что скучал, не хотел без тебя и все разобрал, — Шастун начинает так, будто собирается уворачиваться от собственных слов, — точнее, мне все объяснили. — Не поверишь — такая же хуйня, — Попов ухмыляется, качая головой. Поволока вина, или что там этот аристократ пил, делает ухмылку больше похожей на оскал от уха до уха. — Тебе говорили, что мы два идиота? — Йес. — И что ты заебал? — Йес. — И я, наверное, чувства выражать не совсем умею. — А оно нам надо? — это колюще-режущее от Арсения. На минуту Антон застывает и немеет, пока не слышит: — Вроде и так все ясно. Он еще что-то говорит. Причем долго, жестикулируя на уровне выпускников МХАТа, но у Шастуна сердце стучит громче его голоса, а желудок переворачивается, слезливо упрашивая больше ни капли в себя не вливать ради всех святых. Мозг вскипает и бурлит. Ноги бы подкосились, если бы ему хватило мужества встать. Такие дела. — Ало, прием! Шаст? — Попов смазано щелкает пальцами перед его лицом. — Да! Я! — ну хоть самоидентификация прошла успешно. Все поздравления по этому поводу принимаются беспрекословно. — Что ты об этом думаешь? — О чем? — Спать, — Арсений спокоен, указывая на кровать пальцем и, кажется, очень очевидно прокручивая им в воздухе. В критической ситуации ты никогда не соответствуешь уровню своих ожиданий, розовых мечтаний и заманчивых исходов — ты камнем летишь прямиком до уровня своей подготовки. Великая, кстати, мудрость, ведь Антон оказался п и з д е ц как не готов. У него снова прям сигналка ебашит в висках, но в этот раз рот вообще не контролируется, видимо выцепив откуда-то заразу под названием «гори оно все синим пламенем»: — Да я твоего голоса даже испугался! И я же не умею нихуя! И у меня нет нихуя, даже резинок банальных! Хотя… Есть. Парочка. Но… это же надо, ну, блять, не только морально, но и как-то физически тоже готовиться? Я читал кое-что, конечно… Смотреть я как-то смелости не собрал? Да, именно смелости. И в целом… Сначала Попов охуевает, потом принимает позу «не хватает пива и чипсов», внимательно разглядывая пунцового Шастуна, который не может остановить свою суетливую тираду о гей-сексе и машет руками, аки ветряная мельница. А потом смеется. Так заливисто, что Антона тормозит. Он такого искреннего смеха никогда не слышал. Только не от «графа». Арсений слёзы вытирает по-пьяному, нижним краем футболки, и доносит мысль в изначальном виде: — Я предложил просто лечь спать. Я и ты. Вместе. — Зачем? — ну ты пиздец, Антош. — Чтобы выспаться, — логично. — Завтра вставать относительно рано. — А… — А ты что там затеял, шалунишка? — Попова снова разносит. Он хохочет и хохочет, а как Шастун обычно решает проблемы? Опросник на знание теоретической части: а) напрямую б) замыкается в себе в) звонит Позову г) сбегает Аплодисменты всем, кто отметил последний вариант, остальным — ебаный неуд. Встретимся на пересдаче, когда объект данного опросника выползет из ванной, в которую он залетает со скоростью блядского Флеша на спидах и стероидах. Пытаясь как-то отдышаться и скрыть весь свой стыд в ледяной воде, которая будто бы ни на одну десятую градуса даже не остужает горящее ебало, Антон теряется в панике. Панике. Панике. Хотя… Как всегда все важное, сука, прослушал, потом опозорился. Сколько раз такое было? Да миллиард, блять. Че париться вообще? Выдох. Стук в дверь кажется безусловным действием со стороны, он бы и сам так сделал, поэтому вырубает воду, чтобы в этот раз точно словить каждое слово еще на подлёте: — Эй, не обижайся, просто… — Да, я в курсе. И я не обижаюсь. Сейчас выйду. — Тебе точно не плохо? — уже обеспокоеннее. — Точно, — неловко, ебано, позорно, но не плохо. — Точно. Разглядев себя в зеркале кое-как и успев захватить только зрачки размером с галактику, Шастун поворачивает замок и несколько раз тянет дверь. Не открывается. С другой стороны тонкие пальцы нажимают на ручку, и все получается. Вот все, блять, у Арсения получается с первого раза. А Антон просто запутался в собственной квартире. Ну восторг! Он молча проходит в центр комнаты и не знает, куда сесть. Потому что садиться не хочется. Хочется упасть. Замертво. — Да не волнуйся ты так, — рыцарь-психолог Попов легонько толкает в сторону дивана. — Я распечатаю и принесу тебе таблички. — Таблички? — Ну, которые «на себя» и «от себя». Даже самолично дизайн выберу. Клянусь. — Я тут кое-что вспомнил… — бурчит Шастун. — Да-да? — очень учтиво, будто он на деловой встрече. — Я давно тебя на хуй не слал. — Ты в нашей ситуации словами такими не бросайся, — парирует Арсений, — а то мало ли. И до последней секунды Шастун думал, даже надеялся, что Попов заткнётся после выданной им грубости, но нет. Ему слишком весело. Он улыбается, когда убирает стаканы на кухню. Улыбается, когда туда же относит каждую тарелку со стола. Перфекционист ебучий. Но это уже не бесит? Абсолютно нет. Кратковременная привычка растянулась в этом самом времени куда-то до отсутствия границ у бесконечности. Внутренний голос подкидывает невероятно шизовую гипотезу: «Ты делаешь его счастливым». И Антон непроизвольно, чуть дергано и чуть испуганно начинает улыбаться сам.

***

«Просто» спать превращается в «совсем не просто» уже на том моменте, когда Арсений подбивает вторую подушку, которую Шастун достаёт из шкафа. Убрал он её туда ещё давно за… ненадобностью, ладно? Допустим. Зачем одинокому человеку вторая подушка? Особенно, когда, глядя на неё после по-дурацки безосновательного расставания, этот самый теперь одинокий человек вместо сна топит себя в безграничной тоске по утерянному… тревожно-избегающему типу привязаности, ладно? Допустим. По какой-то непонятной причине он думает о том, чтобы скинуть этот несчастный, набитый лебяжьим пухом в цветастой наволочке «токсичный объект» с балкона к чертям собачьим. Она не для Попова. Она частично пропитана слезами истерик из-за отсутствия подарков и существования у Антона подруг. Она частично задета бессмысленным и безвкусным сексом ради доказательства высоких чувств. Она вся такая кривая, неподходящая. Непригодная. И на ней Арсению не место. Потому что он сейчас такой пьяный, обычный, открытый и довольный. Он тот, кто… нравится до Охуения. Именно с большой «О». Вот так. Антон почти никогда не прибегал к описанию чего-то как… «любовь», ладно? Допустим. С необъяснимой, детской, глупой иррациональностью он выдергивает подушку из рук Попова, который несколько раз хлопает глазами в полнейшем недоумении, и выпаливает громко, будто соседи тоже должны быть в курсе: — Ложись на мою. — А что с этой не так? Все. — Она, может быть, пыльная, — отмаза на миллиард из ста. Умница, Шастун. Давай, импровизируй. — И мне как бы похуй, а ты любишь выебываться. — Да я не стал бы… — Арсений скорее просто ворчит, чем произносит это внятно. Вообще вся картина кажется Антону до дикости стремной. Он элементарно боится даже опуститься на диван. Свой диван, между прочим. Такой стандартный, за жалкие тридцать тысяч. Ничем не примечательный. В общем, все поняли, какой, и… Попов гораздо смелее, он вклинивается с поучительно-жестким: — Че застыл? Спишь у стены, — он слегка покачивается в попытках поправить непоправимое одеяло, продолжая, — и прежде, чем ты хоть что-то спросишь: я по-любому встану раньше, а ещё, когда ты спишь на правом боку, то пускаешь слюни. Если я просыпаюсь рано — мне уже хуево, если я просыпаюсь рано еще и обслюнявленным — я в ярости. Градусы в крови делают его речь немного спутанной к концу, но общую суть Шастун улавливает, и именно она покрывает лицо ярко-ярко алым. Какой-то адекватности хватает только на: — Че серьезно? — Ага, — и Попов беспрецедентно падает на тщательно подготовленное спальное место, накрываясь чуть ли не по затылок. Выдыхает чуть-ли не со стоном блаженства, но взгляд от Антона не отрывает. Есть, на что посмотреть. Двухметровая фигура мнется, аки нетронутая девица. Сначала Шастун подхватывает пустую бутылку, типа, убраться надо, потом понимает — переться на кухню так впадлу, что проще вздернуться, и ставит её обратно на пол. Выпитый джин тянет Антошку вниз, к бренной земле. Смущение от происходящего заставляет держать спину по-солдатски ровно. Театральное представление во всей своей красе, а Попов к искусству имеет строжайшее тяготение. Но это так, к слову. В это же время Шастун под напором уверенно-веселящихся глаз прошибает последним аргументным аргументом: — Второго одеяла нет. — Я поделюсь, — рикошет. Арсений резко садится и всё же решает не заигрываться. Не дети, в конце концов. Да и стрелочка часов плавно перемещается за отметку три двадцать ночи. — Слушай, я уже почти слышу, как твой мозг вопит от неловкости. Так что лучше скажи, пока голова на части не ебнула. От широкого и резкого жеста демонстрации взрыва Антон вздрагивает и все же присаживается на край кровати, выбирает своей жертвой кусок пододеяльника и принимается нервно его теребить. Без колец хуево, да? Надо бы взять в привычку носить их дома. По крайней мере — теперь. — Это рискованно, — Шастун отвечает так, будто его к доске вызвали, а он всю прошлую тему, как и прошлую неделю, отъявленно просрал на подростковых вписках. Да и нихуя себе, какое наречие подобрал. — Рискованно? — Вдруг я начну тебя трогать? — Ну и трогай, я тебе запрещаю что ли… — хитро-лисьи голубые глаза щурятся не очень по-доброму. — Но поинтересуюсь: почему думаешь, что начнешь? — Потому что… хочу, — всё. Последний Вавилон пал. Пизда, короче. Антон настолько сильно взмахивает руками, что его дергает в сторону полки с ебнутыми фигурками из разных путешествий, и Арсений вставляет обыденную вещь, которая в данном случае читается двумя, тремя или двадцатью смыслами: — Аккуратнее с этим, — пауза для нагнетания, — а то занесёт. Шастуна данная подсказка абсолютно беспричинно и необоснованно приводит в порядок полный. Он занимает свое законное место и произносит, поворачиваясь к Попову: — Вот поэтому и рискованно. В Арсении же загорается азартный азарт, вероятно от того, что его верно поняли. Он накидывает на Антона одеяло, двигаясь, касается его подушки, делится страшным секретиком смешливо и тихо, как первоклассник на переменке: — Знаешь, по своему опыту скажу, что это необычно и странно ощущается сначала, когда ты прикасаешься не к свое… Антон буквально затыкает ему рот, отталкиваясь от постели и нависая так агрессивно и безупречно близко, будто проецирует сцену из начала БДСМ-трилогии. Вообще существуют БДСМ-трилогии? Если брать в плане эмоциональном, то «Властелин Колец» вполне подходит под описание. Там по всем чувствам читателей бьют хлыстом не раз и не два, но если взять… В крупном плане то, как сейчас выглядят уже отдавшийся всему, что могло бы дальше произойти, Попов и немного разозленный Шастун, прижатый к нему донельзя — никаким словом, кроме «сексуальное напряжение», не назовешь, да и… Так существуют или нет? — Ты чего залип? — Арсений, не убирая улыбки с лица, спокойно сталкивает ладонь Антона, оставляя на ней настолько невесомый поцелуй, что им можно было бы города сносить до основания. — Потому что я имел в виду, что хочу обнимать тебя, блять. Пока засыпаю и пока сплю. И даже этого стесняюсь. Не знаю: можно ли, или на четыре стороны пошлешь. Еблан, — Шастун рывком отстраняется и долго выдыхает, глядя в потолок. — У тебя же не настроение, а ссаный маятник. Ну откуда и нахуя вот это движение в штанах, Антош? Опять сам виноват, опять сам проебался. Затупил, застеснялся… Посчитал графа честным человеком, который не будет давить намеками и издеваться? Кретин, не иначе. Закапываясь в рефлексии, он не сразу слышит хохот. Прямо хохот. Снова. Попов подкатывается, устраивается на плече, руку закидывает поперек тела, ноги тоже перепутывает, вроде, как-то. Поправляет одеяло: — Видишь, как бестягостно оказалось? — выдыхает он куда-то в область шеи, аккуратно зевая. Шастун не видит. Он закрыл глаза уже давно, впитывая и примеряя насколько органично тело, которое не уступает ему по комплекции, вписывается в картинку реальности. Идеально. Охуенно. Как последняя верная по размеру деталь. Решение уравнения. Снег в январе. Осознание, что это всё же Арсений, а не какое-либо другое существо земного или неземного происхождения, палит вот это «бестягостно». Ну кто так, нахуй, сейчас говорит? Сейчас говорят: «легко». Сейчас говорят: «изи». Сейчас говорят: «как два пальца об асфальт». Сейчас, закинув руку Попову на спину и робко погладив, перед тем, как угомониться, Антон произносит: — И долго оно будет так? — извините, конечно, но кто ещё нагонит ебаной и никому не нужной трагичности? — Если ты в ближайшее время заткнешься, то часов шесть. В лучшем случае — семь, — своими подрагивающими ресницами Арсений щекочет угол его подбородка, — а потом я проснусь, встану, и вспомню, что у тебя только растворимый Нескафе. — Вообще, уже не только, — почему-то Шастуну снова стыдно. — И что там? — Несколько видов по-классике и какой-то «голден» бленд от «Старбакса». — Ты сходил к гадалке с фотками, и она такая: «Будет долго и счастливо с вот этим вот обворожительным, закупай кофейную гущу»? — Попов меняет голос на старческий скрипучий, и это веселит. «Обворожительный» же просто выдает в Арсении Арсения. В пору бы глаза закатить, но смысл, если они уже закрыты? Потому правда проще: — Я компенсирую купленный тобой чай. Точнее, его количество. — Я переборщил, потому что не знал, какой ты пьешь. Там есть еще пачки того, который заваривается. В другом шкафу, — ощущается кожей, как Арсений кивает сам себе. Ну ясен хуй, они есть. Почему это Антон сразу не выкупил? Дурак. — Я тоже переборщил. Там пакетов восемь, и все они разные. — Сколько кофеен объездил? — Четыре, — честно. — И не лень было? — После второй стало уже абсолютно похуй. Попов замолкает. Какое-то время возится, что-то поправляет и все же спрашивает: — Вот обниматься тебе «рискованно», а если я захочу тебя поцеловать? — Это в ебеня не скатится? — почему-то Шастун сглатывает. Не был готов. Такое случается. — Никаких гарантий вообще. — Как с рекламой? — Хуже. — Тогда захоти, — в темноте не видно бордовых пятен на лице Антона. Боже, благослови темноту. Боже благослови Арсения, который не переходит в страстное, пылкое, бурное и остальные синонимы, эротизированные сами по себе и подкрепленные Фрейдом и его преспешниками. Боже благослови его руки, находящиеся точно выше уровня резинки штанов, запечатывая что-то нежное, а не возбуждающе-огненное. Боже… блять. Грохот чего-то упавшего с подлокотника дивана заставляет вздрогнуть и растворить наваждение в прохладном квартирном воздухе. Попов издает что-то сродни воплю отчаяния и поднимается, выискивая причину тревоги. Поднимая книгу с пола, он усмехается и неожиданно серьезно спрашивает: — Прочёл? Шастун разлепляет слипающиеся глаза и вглядывается прямо в лицо уже привычного Карнеги: — Не полностью, — отвечает прямо, ведь растрепанный Арсений в его текущей позе напоминает профессора кафедры наук конченности и ебанистики. Бегло пролистывая от корки до корки, Попов произносит: — Главу «Найдите себя и будьте собой» и так далее, читал? Там много полезного, — он садится обратно на кровать и накрывает ступни куском одеяла, слегка ударяя Антона книгой по носу. — Хотя, учитывая текущие обстоятельства, все же читал. Стоп. У Шастуна в голове перезагрузка. Она завершается на ошибке системы и вопросе: — А ты откуда вообще знаешь? — Так я же тебе её и подарил, — Арсений выглядит удивленным. Типа: «Очевидно же все было, не тупи, блять. Стыдоба». Ещё одна перезагрузка. Ну конечно. Конечно! Какой адекватный человек будет запихивать книжки в огромные вычурные черные коробки? Без бантиков, без ленточек, без намека на подарок, сука. — Пизда, — Антон откидывается на подушку и закрывает ладонями грешную обреченность. — Я уже успел в Бога поверить, в судьбу и в магию. — А в себя? — Попов довольно конкретен. — Книжка, как бы, про это. — Да иди ты на хуй со своей книжкой! — Шастун немного пылит, но он это не со зла, честно. — Зачем вообще? — Ты меня подменил, я был благодарен… — Арсений замечает неверие в глазах напротив и сдаётся: — Матвиенко спалил, что ты трясся, словно осенний лист, дергал себя за рубашку, пиджак, галстук и вообще до собрания носился по этажу, как в жопу ужаленный. Я решил, что подойти к тебе и напрямую направить к коучу… — Хуёучу, — очень умно́. — …было бы, как минимум, грубо. Поэтому подарил одну из своих книг, — Попову насрать, что его прервали. Он хотел донести мысль, и он её донёс, после спокойно укладываясь рядом. — Не книгу ты подарил, а оракул ебаный, — шипит Антон, тем не менее прижимая Арсения ближе и утыкаясь ему в макушку. — Так что там с… Очевидно, каким будет продолжение, поэтому Шастун снова вмешивается в незаконченную речь: — Я себя нашёл. И да, на земле нет другого такого же долбоеба, как я. Он слышит легкий смех и чувствует тычок куда-то в ребра. Улыбается щекотке. Улыбается. Улыбается. Улыбается. Спокойной ночи… с небольшим лирическим отступлением. Слыша сопение у себя под боком, Антон открывает книгу, добираясь до неё по-шпионски осторожно. Он пытается найти выжимку главы в её конце, и, подсвечивая фонариком почти в ноль разряженного айфона зачитывает: «В духовной жизни каждого человека наступает такой момент, когда он приходит к убеждению, что зависть порождается невежеством; что подражание — самоубийство; что человек, хочет он того или нет, должен примириться с собой, как и с назначенным ему уделом; что какими бы благами ни изобиловала вселенная, хлеба насущного ему не найти, коль скоро он не будет прилежно возделывать отведенный ему клочок земли. Силы, заложенные в нем, не имеют подобных в природе, и лишь ему самому дано узнать, на что он способен, а это не прояснится, пока он не испытает себя». Пока всё встает на свои места, Шастун ложится, укрываясь по самые уши. Похуй, что так никто не спит. Непредосудительно и даже больше, чем просто нужно, выполнять «правило пятое: Не подражайте другим. Найдите себя и будьте собой».