Politician's wife // Жена политика.

«Грейнджер, мне нужно поговорить с тобой о Дженкинсе…» Потребовалось чуть больше минуты, чтобы сжечь эту записку. Вторая последовала за ней. Я вздохнула. Сегодня я не попаду домой. «Я нахожусь более чем на трех этажах от тебя, и, как бы я ни был уверен в собственном имени, ты сожгла мою первую записку в ту же секунду, как узнала мой почерк. Это написала моя секретарша, так что теперь я знаю, что ты хотя бы дочитала до этого места. О Дженкинсе…» Я кашлянула в кулак, когда вторая записка рассыпалась пеплом по моему кабинету. Третья записка влетела через дверной проем. «Третий раз не помешает, Грейнджер. Дженкинс…» Третья записка прошла путь первых двух, и теперь мой стол и книжные полки были засыпаны пеплом. Снова убираться! Взмахнув палочкой, я прошептала заклинание для удаления пыли. Как-будто у меня было время вытирать эту фигню у себя в кабинете. Я ненавидела бытовые чары. Ублюдок. «МАЛФОЙ, ПРЕКРАТИ ДОСТАВАТЬ МЕНЯ СВОИМИ БЕССМЫСЛЕННЫМИ, ГЛУПЫМИ ЗАПИСКАМИ, ЕДИНСТВЕННАЯ ЦЕЛЬ КОТОРЫХ — ПОМОЧЬ ТЕБЕ В ТВОИХ ЖАЛКИХ ПЛАНАХ СТАТЬ СЛЕДУЮЩИМ МИНИСТРОМ МАГИИ.» Этого должно хватить. Я отправила самолётик в его веселый путь. Вчера был ещё один долгий день; Рон уже спал, когда я пришла домой. Сегодня будет не лучше. Уизли всё ещё был в постели, когда я уходила. Я положила хлеб в тостер, ещё масла в маслёнку, джем на стол и наполнила чайник свежей водой. Чувствуя себя виноватой, что так задержалась накануне вечером, я даже накрыла на стол с полотняной салфеткой и его любимой чашкой. Безнадежно, правда. Он игнорировал всё и встречался с Гарри в «Макдоналдсе» в квартале от Министерства, чтобы съесть нечто под названием «Яичный маффин». Однажды утром он принес мне образец по дороге в офис. Когда я выплюнула его на пол, он заверил меня, что они очень вкусные, когда тёплые. Боже, американцы. Я стараюсь быть непредвзятой, но что можно сказать об обществе, чьим представлением о культурной иконе является Барт Симпсон. Мультфильм, который Рон очень любит. Прилетев на работу, я встала перед лифтом, мысленно перечисляя, что я должна закончить в этот день, будь то ад или высокая вода. Как только двери открылись, я зевнула, не прикрывая рот рукой. С открытым ртом я смотрела на лифт, полный волшебников и ведьм, а прямо перед ним стоял Драко Малфой. — Поздняя ночь, Грейнджер? Уизли не дает тебе спать до самого утра? Не знал, что авроры такие задиристые дьяволы, — это было сказано с его фирменной ухмылкой. Захлопнув челюсть, я уставилась на него. — Я подожду следующего лифта, спасибо. У вас всё забито до отказа. — Ерунда, ерунда, — ворковал он. — Здесь полно места. Подвиньтесь, люди. Чем быстрее Грейнджер доберётся до своего стола, тем быстрее она сможет спасти мир. Более вежливые обитатели лифта кашлянули в кулаки, чтобы скрыть свои смешки; противная маленькая сучка из бухгалтерии, та, что всегда ставила под сомнение мои квитанции, издала высокопарное хихиканье. Наверное, хочет залезть к Малфою в штаны, без сомнения, и думает, что смеясь над его шутками, она получит дорогой обед, а на десерт — послеобеденный перепихон. Несмотря на многолетний брак с Пэнси Паркинсон, репутация Малфоя, как самого законченного кобеля, когда-либо работавшего в Министерстве, не покидала его, сколько бы повышений он ни получил. Я была, наверное, единственной женщиной во всем здании, которую он не пытался соблазнить. Зная его, можно было возненавидеть его. — Ты сегодня рано, Малфой. Обычно ты приходишь сюда не раньше десяти. Ждёшь возможности для фотосессии? Это вызвало несколько смешков с моей стороны; стерва из бухгалтерии уставилась на меня. Я представляю, что плохая неделя для него — это когда Малфой и/или его жена появляются в «Ежедневном пророке» только раз в два дня. Мое недавнее повышение до заместителя министра по связям между магглами и волшебниками означало, что мы работали бок о бок, поскольку он был заместителем министра по делам волшебного права. Большинство законов в мире волшебников было направлено на защиту магглов от волшебников и волшебников от магглов. Обе должности были естественным трамплином к должности помощника министра магии. Мы снова оказались соперниками, к моему полному отвращению. Взаимная антипатия друг к другу, возникшая еще в Хогвартсе, не уменьшилась ни на йоту. Я свела свои контакты с ним к минимуму. Предпоследний оппортунист, Малфой уже в самом начале войны понял, что чем взрослее Гарри, тем могущественнее он становится. В определенный момент гибель Волдеморта стала неизбежной. Переход Малфоя на нашу сторону не имел ничего общего с запоздалым приступом морали, а был связан с победой. В то время как многие поверили в ту чепуху, которую Малфой рассказывал им о том, что его отец заставил его принять Тёмную метку, те, кто в Ордене, никогда не доверяли ему и никогда не будут доверять. На каждой остановке, когда люди выходили по двое и по трое, я решительно прокладывала себе путь к задней стенке лифта, чтобы избежать язвительных комментариев Малфоя. Если уж он счел нужным высмеять не моего мужа, то меня точно. Строгая чистка зубов и зубной нитью (раз дочь дантиста, то всегда дочь дантиста), протирание лица влажной мочалкой и расчесывание моих вечно непокорных волос завершили мой утренний туалет. Макияж. Маникюр. Стрижки. Все это казалось слишком хлопотным. Вся эта суета. У меня было так мало времени, чтобы сделать то, что я хотела; казалось почти аморальным проводить тридцать минут в день, прихорашиваясь перед зеркалом. Поскольку Малфой не мог превзойти меня в интеллекте, он насмехался над моей бессистемной ухоженностью.Он взял то, что я считала силой характера, и превратил это в недостаток. На одной из последних встреч, я заплела волосы в непослушный узел на макушке и засунула в него палочку, чтобы удержать его на месте. Через несколько минут через стол просунули записку. Он написал своим сложным почерком: «Ты выглядишь испуганной, Грейнджер», — и, как будто оставалось какое-то сомнение, превратил мое перо в расческу. Ворвавшись в ванную, чтобы плеснуть холодной водой на разгоряченные щеки, я увидела себя в зеркале и действительно выглядела испуганной. Только на прошлой неделе он поймал мой взгляд на встрече, опустил глаза на мои измученные кутикулы, поднес идеально наманикюренную руку ко рту в производственном зевке, а затем уронил пилочку на мои колени, выходя за дверь. Я бы хотела сказать, что меня меньше всего волновали его мелочные придирки к моей внешности, но это было неправдой. Он заставлял меня чувствовать себя неуклюжей. От макушки моей седеющей шевелюры до подошв моих исправных балеток. При взгляде на мои ногти, подстриженные до ногтевого ложа, или недавно выстриженную челку появлялась крошечная ухмылка. Замечание о том, что я не могу заставить себя хотя бы отдаленно прислушиваться к своей женственности. Эта ухмылка заставляла меня начать подсчитывать, как давно я не стриглась по-настоящему. Когда в последний раз я покупала новые халаты? Когда я красила губы? Когда меняла серьги? Ужасно стесняясь, я понимала, что на моих лифчиках нет ни капли кружева. Что мое нижнее белье было бы благословлено монахиней-кармелиткой. Даже не пытаясь, ему всегда удавалось заставить меня почувствовать, что обручальное кольцо — это всего лишь бутафория, чтобы скрыть под ним девицу. Сегодня все было типично: удар ножом, который вошел дважды. Тот разговор о Роне, когда он точно знал, сколько часов я работаю, с негласной фразой «Кто бы ее трахнул?». Я даже не могу сказать, что это было личное. Он следил за всеми. Неприкаянный сплетник, он знал, кто с кем трахается, кто собирается получить повышение, кто нет. Если ты накануне вечером поссорилась со своим парнем, он знал и присылал тебе на стол розу. Если ты был парнем, он приглашал тебя выпить после работы. Он замечал все. Твои слабости. Твои сильные стороны. И если ты оказывался на его пути в его стремительном восхождении по карьерной лестнице, он точно определял, как превратить твои сильные стороны в слабые. Все это приводило к тому, что, поскольку он наблюдал за тобой, вы в конечном итоге наблюдали за ним, хотя бы в целях самосохранения. Время было к нему исключительно благосклонно. Он отрастил острый подбородок, а отказ от квиддича в пользу ракетки сохранил его таким же стройным, каким он был в подростковом возрасте. Я бывала на его встречах достаточно часто, чтобы знать, что маникюр два раза в неделю должен был быть в порядке вещей; его ногти всегда были отшлифованы и им придавали форму, чтобы продемонстрировать эти элегантные руки с максимальной выгодой. (О том, что я брала в руки маникюрные ножницы только тогда, когда они начинали цепляться за одежду, даже не стоит упоминать). Еженедельные стрижки, без сомнения. (Когда моя бахрома стала слишком раздражать, я выстригла её кухонными ножницами). Даже я знала, что такая беззаботность стоит галлеонов. За последний год он полностью поседел, изгнав все следы того светловолосого мальчика, которым он был раньше. Я бы не отказалась, чтобы он приукрасил его, чтобы казаться старше, но при каждом удобном случае я размахивала палочкой возле его головы, бормоча вкрадчивое «Фините Инкантатум», но безрезультатно. Он понял, что ленивая улыбка стоит гораздо больше, чем усмешка. Говоря маггловским выражением, «на мёд больше мух слетается». Малфой, естественно, перевел это на свой лад: «с деньгами и мёдом больше мух». Не то чтобы он не был язвительной задницей девяносто процентов времени, но ещё одна вещь, которую он усвоил, — это то, что можно продолжать говорить ужасные, мерзкие вещи о людях, если превратить это в шутку. Мы с Роном часто становились объектом его шуток. Как-будто мне нужно было ещё что-то, за что я могла бы его ненавидеть. Лифт прокладывал себе путь в недра Министерства и опустел, пока мы не остались вдвоем. — Ты пропустил свой этаж, Малфой, — я нажала на кнопку четвертого этажа, как напоминание. Мне выделили кабинет на седьмом этаже — мрачный знак того, насколько важны маггловские отношения в общей схеме вещей. — Вообще-то, я как раз иду к тебе, Грейнджер. Поскольку вокруг больше никого не было, я позволила себе взорваться. — Ради всего святого, Малфой. Дай Дженкинсу отдохнуть. Он занимается спортом. Насколько это важно? К тому же, он такой же тупой, как пробка. Боже мой, неужели я это сказала? Должно быть, я действительно выдохлась. Не обращая внимания на веселое хихиканье Малфоя, я ускорила шаг, надеясь дойти до двери своего кабинета, открыть её и захлопнуть перед его носом. Однако он был слишком быстр для меня, и, проскользнув прямо за мной, опустился в кресло перед моим столом, а затем наложил заглушающие чары и оградил комнату от возможных незваных гостей. Я подняла брови. Конечно, Дженкинс не требовал таких радикальных мер. Малфой проигнорировал меня и просто спросил: — Кофе? Вчера я выпила так много кофе, что от одной мысли о нем у меня заболел живот. Я покачала головой. — Тогда чай, — он щелкнул пальцами. На столе передо мной появились две старинные чашки Spode с блюдцами, чайник, кувшинчик для сливок и сахарница. Обычно занимающий почетное место в кабинете Малфоя, этот набор, вероятно, стоил больше, чем мой дом. — Прошу прощения за то замечание в лифте. Не можем же мы разочаровывать людей? Они ждут, что мы будем огрызаться друг на друга. Я говорю, устройте им шоу. Мне налить? — спросил он скромно. — Ты любишь крепкое, не так ли? Я тоже, — и он плеснул немного на дно чашки, чтобы проверить ее цвет. На четверть секунды я была растрогана и извинениями, и предложением чая. К счастью, я успела опомниться. Кто сидит напротив вас, Гермиона Грейнджер? Оппортунистический подонок Пожиратель смерти, Драко Малфой. — Что тебе нужно? — огрызнулась я, помня, что мой календарь на сегодня уже заполнен, и в него не входило возиться с Драко Малфоем в течение часа. С такими темпами я точно пропущу ужин еще раз. А это уже пять из пяти на этой неделе. — Если речь идет о Дженкинсе, забирай свой бесценный чайный сервиз и уходи. —Щепотка молока, одна чайная ложка сахара? — насмешливо спросил он. По тону его голоса было ясно, что он точно знает, как я пью чай. Такое глубокое знание моих привычек давало мне уверенность, что это лишь вопрос времени. Классическая операция Малфоя. Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. То, что он точно знал, как я пью чай, было предвестником гибели. Очевидно, он решил, что мы нападем на Дженкинса, чтобы выбить его из борьбы за пост помощника министра; у Дженкинса не было шансов против нас двоих, и тогда Малфой раздавит меня как букашку. — Сегодня утром Дженкинса на повестке дня нет, — он пил черный чай, я заметила. — Это… скорее личное дело. Я вздохнула. — Что он уже сделал? На скольких магглов наложить «Обливэйт» на этот раз? Половину Большого Лондона? Извини. Я вызвала всех, кого могла, в отношении твоего сына. На этот раз он просто примет все на свой счет. Гримаса не совсем скрывалась за краем чашки. — Почему-то мне кажется, что нет. Я сделала глоток чая. Черт возьми, он был идеален. Именно так, как мне нравилось. Что-то, что Рон не освоил после двадцати лет брака, и человек, которого я ненавидела больше всего на свете, сделал это правильно с первого раза. — Придёшь ещё? — Думаю, нет. — Он сделал особое ударение на «т» и отставил чашку с чаем. — Не возражаешь, если я закурю? — Это будет иметь значение, если я скажу «да»? — Не глупи, Грейнджер, — взмах руки, и появилась пачка «Игроков». Он никогда бы не стал портить линии своей сшитой на заказ мантии неприличной выпуклостью пачки сигарет. Он зажег её кончиком своей палочки. Спорить бессмысленно. Я превратила пресс-папье в пепельницу и бросила её ему через стол. Уголки его рта победно приподнялись, прежде чем он сделал довольно долгую и глубокую затяжку. — Несколько фотографов запечатлели, как Дом вальсирует абсолютно голый в фонтане перед Букингемским дворцом. — Имей любезность не пускать мне в лицо этот чёртов дым. Я не понимаю, в чем проблема. Он постоянно занимается подобной ерундой. Раз уж ты владелец «Ежедневного пророка»… — С чего ты взяла, что я владею «Пророком», Грейнджер? — он начал пускать дымовые кольца. — Потому что его следует переименовать в «Ежедневный Панси», так как вы с женой появляетесь в нем почти ежедневно. Если ты собираешься использовать единственную и неповторимую волшебную газету в качестве своего личного домашнего органа, то имей чертов смысл не перебарщивать. — Если бы я действительно владел «Пророком»… Я закатила глаза и посмотрела на часы. Я должна был отдать отчет министру сегодня к часу дня. —…я бы без проблем позаботился о том, чтобы такие откровенные фотографии никогда не увидели свет. Увы, Домин выбрал для своей последней эскапады удивительно публичное место. Однако есть несколько маггловских газет, которым нужно… Как бы это сказать? Нужно забыть, что это произошло. Совершенно непредвиденная часть моей новой работы предполагала вытаскивание задницы Доминико Малфоя из пепла. Он становился старым. Он специально злил своего отца, устраивая подобные трюки в маггловском Лондоне. Тот факт, что он был сыном Драко Малфоя, и его работа в качестве младшего аврора были единственными двумя вещами, удерживающими его задницу от увольнения. Свидетельством справедливого характера Гарри было то, что он ненавидел сына, но признавал блестящие способности Домина как аврора. Гарри появлялся в моем кабинете не реже двух раз в месяц, разглагольствуя о том, каким никчемным куском малфоевского дерьма является ребенок, как отец и сын, и, кстати, он спас мне жизнь во время рейда на прошлой неделе, и не могли бы вы, пожалуйста, наложить «Обливиэйт» всех и вся за его последнюю выходку. Что было необычно — фактически, этого никогда не случалось раньше — так это то, что Малфой-отец попросил меня о помощи. — Это всегда был Гарри, умоляющий об услугах от его имени. Что случилось? — спросила я. — И чего это стоит? — добавила я в частном порядке. Я подавила нарастающее ликование. Я поймала Малфоя на удочку. В кои-то веки. Всегда актуальная сигарета — Мерлин, сколько их у него в день? — была поднесена ко рту, и он затянулся, почти лаская конец, прежде чем выпустить дым изо рта в ленивом «с». Самая жалкая попытка выиграть время, которую я когда-либо видела, и крайне нехарактерная. А свободная рука Малфоя сжимала его колено, костяшки пальцев побелели. — Он пришел ко мне. Попросил меня о помощи, — Драко затушил непогашенную сигарету и зажег другую. — И-и?.. — Он никогда не просит меня о помощи. Никогда, — огрызнулся он. — Он не сказал мне ни одного вежливого слова с первого года обучения в Хогвартсе. Часть Хогвартса еще ремонтировались, когда Доминико Малфой отправился в школу. Ужас, вероятно, не совсем адекватно описывает то, что он был внуком Люциуса Малфоя, и, несмотря на попытки Драко спасти свою привилегированную шкуру, шпионя для Ордена, было достаточно людей, которые помнили, чьей стороне войны он изначально присягнул на верность. И хотя Тёмная метка исчезла со смертью Волдеморта, никакие деньги на свете не могли свести татуировку с его руки. Малфой размахивал сигаретой взад-вперед, разбрасывая пепел повсюду. — Знаешь, как приятно было увидеть моего сына без ухмылки на лице? Обычно он высокомерный маленький урод, который никогда не говорит мне ничего без сарказма или откровенной гадости. — Теперь ты понимаешь, каково это — учиться с тобой в одной школе, — ухмыльнулась я. Он затушил только что зажженную сигарету и сложил руки вместе, словно в молитве. — Грейнджер, я знаю, что ты считаешь меня полным ублюдком. Я знаю, что ты думаешь, что я всё ещё дерьмо Пожирателя Смерти… — Вообще-то, оппортунистическая мразь, Пожиратель смерти, если хочешь знать… Это должно было вызвать ответный взгляд, но не вызвало. — Возможно, это мой единственный шанс с ним. Он пришёл ко мне. Чтобы попросить меня о помощи. Я не хочу всё испортить. И если ты хочешь услышать мольбы, хорошо. Я буду умолять. Сказав это с его обычным саркастическим рычанием, как-будто он скорее будет умолять меня, чем поджигать свои мантии, я чуть не сказала ему, чтобы он отвалил и убирался из моего кабинета. И тут я увидела его глаза. Не суженные в забаве за чужой счет, не злые, не презрительные, нет. Почему-то не серые, а серебристые. Такие красивые. Мы сидели и смотрели друг на друга, я — крутя в руках Волшебную палочку — дурацкая привычка, которая появляется у меня, когда я не уверена в себе, он — прикуривая очередную сигарету и резко затягиваясь, словно это была его последняя. Он ненавидит быть кому-то обязанным. «Это взорвется тебе в лицо, — сказала я себе. — Он никогда не простит тебе, что ты хоть на одну чертову минуту оказался в его власти». Я знала, что это правда. Потом были его глаза. Его голос мог быть обычным сопливым, но глаза были умоляющими. Черт возьми! Хуже всего было то, что он знал, что мое врождённое чувство порядочности не позволит отказать ему в помощи. Он даже не стал бы возиться с лифтом, если бы не был уверен в ней (в помощи). — Я знаю, что пожалею об этом. Используй это против меня, и я тебя кастрирую. В последний раз. Какие документы? — Почему ты скрываешь эту свою мягкую сторону от всего мира? Неужели только я вижу тебя настоящую? — он налил мне еще чаю. — У тебя в столе есть бренди? Бумаги — это беспокойство, но не наименьшее из наших беспокойств. — Как будто я держу спиртное в ящике стола. Если бы это было так, я бы не пила свой чай в… — я посмотрела на часы, — …восемь часов утра. — Возможно, сегодня утром. Я говорил тебе, что однажды ты пожалеешь, что выиграла ту стычку с палатами, запрещающими колдовской алкоголь в Министерстве. Время остановилось. Потому что Драко не приходил ко мне просить об услугах только потому, что Доминико Малфой решил публично обнажиться с каким-то безымянным маглом или ведьмой. — Кто? — мне удалось только пискнуть. — Лили Поттер, — он почти прошептал это. — Черт. Она сошла с ума? С этим никчемным ублюдком? Точно. Я сделаю несколько телефонных звонков. Максвелл в таких делах лучший. Я поставлю его в известность. А пока я буду этим заниматься… — Грейнджер, ты не понимаешь! — огрызнулся он. — Эта ситуация немного серьезнее, чем махать палочкой на нескольких редакторов маггловских газет. Взяв носовой платок, он поднес его ко лбу, чтобы вытереть пот со лба. Я уставилась на него. На языке Малфоев это было равносильно взрыву атомной бомбы. Когда он был школьником, его было так легко привести в ярость. Война полностью изменила его. Отправляясь в рейды с членами Ордена, вы всегда могли рассчитывать на то, что Малфой будет крепко держать в узде истерику, которая угрожала каждой миссии. За всю войну я видела его выходящим из себя лишь однажды, и то когда убили его отца. С тех пор он двадцать четыре часа в сутки сохранял спокойствие и собранность. — Есть ещё кое-что, — уныло сказал парень. — Ещё? — переспросила я, не веря своим ушам. Как у него много новостей! — На фотографиях, которые я видел, они вальсировали в фонтане, две очень красивые татуировки красовались на их задницах. Доми позже подтвердил это. Конечно, фотографии черно-белые, но я узнаю брачную татуировку, когда вижу её. Боже мой. Одно дело простить Доминику Малфою то, что он напился и освободил всех животных в лондонском зоопарке — что за беда, когда все дети смотрели, как лев охотится на зебру в школьном дворе. Или за решение, что все пожарные гидранты во всем городе должны быть окрашены в шартрез. Или насылать на небо чары, чтобы магглы думали, что приземляются инопланетяне. Совсем другое дело — жениться на дочери Гарри Поттера и отпраздновать это бракосочетание, танцуя голышом в Сент-Джеймсском парке. — Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь, — это был не вопрос, а констатация факта, и я, черт возьми, была с ним согласна. — Пенси знает? Он кивнул. — Джинни? — Я полагаю, что жена Потти получает хорошие новости, пока мы разговариваем, — он увидел выражение моего лица. — Извини. Джинни получает хорошие новости. — Гарри? — Не будь тупой. Пока, очевидно, нет, поскольку я и мой сын всё ещё живы. Что бы ты ни думала о моем отце, он не вырастил идиота. Отдай мне должное, Грейнджер. Неужели ты думаешь, что я намеренно разгневал бы самого могущественного волшебника в Англии? Меня не меньше ужасает перспектива этой связи, но поскольку я не был воспитан волками, чего нельзя сказать о Поттере, мне удается сдерживать свой гнев. Самое главное — держать это в тайне, пока горячие головы не разгласят наш новоиспеченный статус родственников. И тут вступаешь ты. Зная, какая Поттер маггловская шлюха, он наверняка подписывается на маггловскую газету. Неужели ты думаешь, что он узнает о том, что мы — родственники, за утренним кофе? Если бы я хранила выпивку в столе, то, без сомнения, сейчас бы потягивала прямо из бутылки. Слава Мерлину, Малфой хотя бы признал серьезность ситуации. Он не стал выдавать это за аристократическую выходку, которую можно замять. Внучка Джеймса и Лили Поттер не резвилась голой в фонтанах со внуком самого отъявленного Пожирателя Смерти после Волдеморта. И уж точно она не выходила за него замуж. — Мы можем аннулировать брак до того, как Гарри узнает об этом? — мерзкое урчание угрожало разорвать мой желудок. Во время войны это был чертовски точный барометр надвигающейся катастрофы. Малфой покачал головой. — Боюсь, что нет. Доми утверждает, что они влюблены, что бы это ни значило, и… — он замешкался. Не успели слова «Она беременна» вырваться из моего рта, как заслоны вокруг моего кабинета распались, а сама дверь исчезла под крики: — МАЛФОЙ!!! Я, БЛЯТЬ, УБЬЮ ТВОЕГО ЕБАНОГО СЫНА!!! Я, БЛЯТЬ, РАЗОРВУ ЕГО НА ЧАСТИ!!! СВООЛОООЧЬ… Малфой посмотрел на часы. — Вижу, Поттер в кои-то веки пришел вовремя.