Politician's wife // Жена политика.

Один месяц, три кулачных боя, шесть Ревунов и одиннадцать пощечин спустя: начало лета, Хогвартс, 12:30 ночи Когда я направилась в Розовый сад, где я могла спокойно расслабиться, я услышала музыку, которая слышалась за дверью. В дальнем конце сада, за беседкой, стояла уединенная каменная скамейка, уступавшая только Астрономической башне в качестве излюбленного места для обжиманий, когда мы были студентами. Гарри настоял на том, чтобы свадебная церемония проходила в Хогвартсе, когда луна была в самом разгаре, чтобы Ремус мог присутствовать на ней без всяких болей. Сад, расположенный в тени замка, был чёрным как смоль; это было похоже на попытку пройти сквозь чернила. В семнадцать лет я могла бы ориентироваться здесь с завязанными глазами. В сорок один год это был очевидный случай: используй или потеряешь. Через десять минут я добралась до скамейки, но ценой каблука от совершенно новой пары парадных туфель (потерянных где-то возле рододендронов) и двух разодранных окровавленных коленей. Мелкими шажками, чтобы не врезаться и без того пульсирующими коленями в камень, я охотилась за скамейкой. Внезапно, чей-то голос сказал: — Я поделюсь, если хочешь, Грейнджер. Я даже подвинусь, чтобы тебе не пришлось сидеть на краю, боясь подхватить какую-нибудь отвратительную болезнь. Красный окурок сигареты сверкнул на короткую секунду. Проклятье. Малфой. — Вот, — сказал он. Рука нащупала моё бедро, затем потянула за мантию, направляя меня к скамейке. Я немного замешкалась, уперлась взглядом в красную точку, прикинула, куда, по моим расчётам, должна опуститься моя задница, и понадеялась, что она действительно упирается в скамью. Мои колени болели, и мне нужно было поправить туфлю. — Как ты узнал, что это я, Малфой? — Либо стадо разъяренных слонов, топчущих сад в пыль, либо ты, пытающаяся ориентироваться в саду в темноте. У тебя довольно характерный стук каблуков при ходьбе. Сосчитай до десяти, Гермиона. Переобуть туфли, наложить лечебные чары на колени, проклясть его быстрым желейным гексом, если ты чувствуешь себя щёдрой, долгим, мучительным летучемышиный сглаз, если нет (летучемышиный сглаз — явный фаворит), а потом можно уходить. — Что он сейчас говорит? —Je suis désolé (по фр. Прошу прощения)? И, кстати, отвали, — рассеянно ответила я, ища свою палочку и запоздало сообразив, что ее-то у меня нет. — Знаешь такую историю? Шахматный матч в недрах Хогвартса или та, где они с Гарри отбивались от трехсот сорока шести Пожирателей смерти с одной палочкой на двоих? Это мой личный фаворит. Число Пожирателей смерти растет с каждым рассказом. Когда ему будет пятьдесят, это будет четыре тысячи три Пожирателя смерти, вооруженных мачете, жезлами и портативными ракетными установками. — Отвали, Малфой, — огрызнулась я. Конечно, именно поэтому я и сбежала из комнаты; давно прошли те времена, когда я могла притворяться, что слушаю с подхалимским восторгом, как Рон рассказывает толпе свои всё более фантастические военные истории. — Что? Будь благодарна, что он всего лишь грохочущий зануда. Ты могла бы выйти замуж за мою жену (Прим. от автора: или как там у лесби говорится). Которая, в жалкой попытке заставить меня ревновать, болтает с семикурсником Хаффлпаффа (Пуффендуя), подрабатывающим барменом. Неужели этой женщине не стыдно? Как будто мне есть до этого дело, но общаться с хаффлпаффцами (пуффендуйцами)? — Ты невыносим. Пэнси должна получить орден Мерлина за то, что была замужем за тобой двадцать лет. Тебя нужно посадить в клетку и поместить в зоопарк, чтобы дети с длинными палками с очень острыми концами могли тыкать тебя, — хотела бы я иметь длинную острую палку. Я бы уколола его со смаком. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен общаться со своими гостями? — О, я так не думаю, — я вздохнула. Слишком уж хотелось думать, что он поймет намёк. — Поттер — человек часа. Большинство гостей в пароксизмах радости от того, что я куда-то забрёл, надеясь, что меня съел гигантский кальмар, — прокомментировал он, слишком точно. — Не думаю, что ты планируешь такую печальную кончину от моего имени. — Вряд-ли. Не достаточно болезненная. Не мог бы ты заткнуться? — Вряд-ли, — передразнил он. — У меня к тебе довольно большой список претензий. Ни один комплимент не прошел мимо твоих губ… Это вызвало бы короткое фырканье и ледяное «когда ад замёрзнет», если бы он дал мне хоть полшанса. —…по поводу моего безупречного поведения сегодня вечером. Я смертельно ранен, Грейнджер; я хочу, чтобы ты знала. Несколько человек будут очень разочарованы в понедельник утром. Я проверил книгу вчера вечером; шансы были пятьдесят к одному, что либо Поттер, либо я будем мертвы до «I dos». Шансы в основном на меня. Что чертовски обидно. Но, что удивительно, мы с Поттером пережили это ужасное испытание, не убив друг друга. Удивительно. Чёртово чудо, правда. Я пока не намерен возвращаться на приём. Было бы жаль испортить всё сейчас. Его рука нашла мою, а другой он обхватил бутылку с чем-то ледяным. Я подпрыгнула. Я даже не знала, насколько мне тепло, пока холодная влага из горлышка не успокоила мою ладонь. — Пить? Сигарета покачивалась вверх-вниз в его рту. Он держал свою руку на бутылке и поднял её вместе с моей, медленно поднося к моему рту. Я редко пила. Казалось, что в эти дни Рон пил достаточно для нас обоих. Когда мы проводили вечера, одному из нас нужно было добираться до дома, и со временем это молчаливо ложилось на мои всё более трезвые плечи. Я колебалась. — Да ладно, Грейнджер. Даже ты не будешь настолько скучной и предсказуемой, чтобы отказаться пить шампанское на свадьбе дочери своего лучшего друга. Удиви меня, почему бы тебе не удивить меня, — ворковал он. Боже, как я его ненавидела. Он точно знал, на какие кнопки нажимать. Я дёрнула за бутылку, пытаясь вырвать ее у него, но он опередил меня и держал крепко. О. Это было особенно хорошее шампанское. Сухое, терпкое, как первый поцелуй. Как раз то, что мне нравилось. Я подтолкнула бутылку к нему, а затем снова схватила её, чтобы сделать ещё один глоток, не обращая внимания на его горловое хихиканье. Мы передавали бутылку туда-сюда таким странным образом в течение нескольких минут: Малфой держал донышко в ладони, я — горлышко. Несмотря на его отвратительное присутствие, освежающий вкус холодного шампанского — Мерлин, сегодня было тепло — был более привлекательным, чем возвращение в замок и перспектива слушать рассказ Рона о нахождении пятого крестража. Я сказала себе: — Ты сидишь одна, на скамейке в тишине розового сада. Волшебным образом появилась бутылка отличного шампанского. Ты не будешь делить скамейку или бутылку шампанского с главным моральным дегенератом волшебной Англии, у которого даже не хватает порядочности держать свое гнусное мнение о своей гнусной жене при себе. Несколько глотков спустя, и это уже не составляло особого труда. Напряжение дня рассеивалось с каждым глотком. Просто чудо, что никто не пострадал. Единственное, с чем согласились Поттеры и Малфои, так это с тем, что брачная церемония, проведенная татуировщиком, хотя и имела юридическую силу, была совершенно неприемлемой с точки зрения свадебных церемоний, и что необходимо провести настоящую свадьбу. К сожалению, это был единственный аспект свадьбы, с которым они согласились. Недели, предшествовавшие свадьбе, были отмечены кулачными боями, ревунами и кошачьей дракой между Джинни и Пэнси у мадам Малкин из-за мантии, которую они обе так хотели. А апогеем стала драка на репетиционном ужине, когда Гарри и Малфой забрасывали друг друга гексами из-за ледяной скульптуры, шокирующе плохо изображающей Распределяющую шляпу. По ходу вечера она начала таять под воздействием тепла от светильников и приобрела фаллический вид. Что и отметил Малфой в своей особой манере: — Чувствуешь себя неполноценным, Поттер? — что заставило Гарри крикнуть в ответ: — По крайней мере, я могу держать свой член там, где он должен быть, в отличие от этого твоего засранца. Что, в свою очередь, заставило Малфоя наложить первое, но не последнее заклинание. В результате чего Молли одурманила всю комнату в своем рвении остановить драку. Ремус, единственный человек, которого уважали и Гарри, и Малфой, в конце концов потребовал, чтобы свадьба не превратилась в кровавую баню, все волшебные палочки были конфискованы по прибытии на свадьбу. Палочки будут возвращены при отъезде. Только когда Лили бросила букет, и пара отправилась в Венецию на двухнедельный медовый месяц, я наконец-то позволила себе расслабиться. Какой прекрасный вечер. Отсюда не было слышно музыки, только тихое журчание воды на берегу озера. Свет из Большого зала отражался в тёмной ночи, придавая замку волшебный вид. Тошнотворный запах сигаретного дыма вытеснил все возможные ароматы цветущих в ночи роз… — Малфой, я точно знаю, что вокруг этой скамейки есть несколько сортов ночных роз. Было бы приятно почувствовать их запах, eau de tar and carcinogen (по фр. А не смолы и канцерогена). Кашлянув, что прозвучало удивительно похоже на смех, он затушил сигарету. — Твое желание — приказ для меня, о прекрасная Грейнджер. — Прекрати, — прорычала я и подняла бутылку, чтобы сделать ещё один глоток. — Должна сказать, что это нехарактерно зрело с твоей стороны. — Зрелость? Должен немедленно это исправить. Как это? — и он потянул бутылку к себе. — Я собираюсь отломать тебе ногу и избить тебя ею до кровавого месива, если ты не прекратишь это. С Гарри. Оставайся здесь, в стороне. Не думаю, что у него хватит сил даже на один удар. — Согласен. Он был на пути к тому, чтобы стать довольно вонючим, когда я ушёл. Насколько он был пьян, когда вы видели его в последний раз? — Напился. Совершенно пьян, — Гарри не столько танцевал, сколько держал Джинни на руках и раскачивался, не обращая внимания на музыку, снова и снова повторяя ей громким голосом, как сильно он её любит. Всё ещё после всех этих лет. — Я подожду ещё час. К тому времени он должен быть бесчувственным. Как бы мне ни нравились наши маленькие стычки — мир не стоит на оси, если мы с Поттером не бросаемся друг на друга, как львы в Саванне, по крайней мере, два раза в год — сегодня не та ночь. Для будущего помощника министра магии не очень-то хорошо избивать своего заклятого соперника на свадьбе сына. — Слава богу. Я даже на мгновение подумала, что ты рассматриваешь кого-то другого для разнообразия. Теперь мой мир крутится вокруг своей оси. Я потянулась за бутылкой. — Извини, — сказал он и отвернулся. — Эта пуста. Но… будь оно все проклято, я знаю, что принес по крайней мере три… конечно, мог бы подумать, что это… Люмос. Ах-ха! В сиянии от его палочки я увидела, что он держит в воздухе ещё одну бутылку шампанского, триумфально размахивая ею, словно флагом. — Ты ублюдок, — крикнула я. — Ты принес запасную палочку. А что, если… — Ш-ш-ш, — назидательно произнес он и бешено замахал руками. — Ты же не хочешь вывести сюда всех и каждого из их братьев? — Прекрати это нелепое размахивание руками, — громко шипела я. — Ты чуть не ударил меня этой чёртовой бутылкой из-под шампанского. — А ты прекрати эти нелепые крики, — потребовал он. — И ты можешь взять это отношение и засунуть его в свою вечно жесткую и чванливую задницу. Ты совсем спятила? Этот человек — главный аврор. Ты с Люпином, может, и забыли, что Поттер — грёбаный гений в наложении беспалочковых заклинаний, но я — нет. Я сражался рядом с этим абсолютным придурком два года и лично видел, как он, подняв бровь, раздробил Долохову обе руки. Конечно, обычным оружием Поттера, насколько я понимаю, являются его грязные лапы. Почему он так хочет задушить меня до смерти — загадка. Странная у него изюминка. Думаешь, он пуф? Сделает все, чтобы заполучить меня в свои руки? Или ты полагаешь, что это какая-то маггловская особенность, это принуждение убивать людей голыми руками, а не повергать их своей палочкой? Глупый я. Он тоже любит это делать. — Знать тебя — значит бросаться на тебя, Малфой. Давай оставим это, — вздохнула я, молча признавая его правоту насчёт палочки. Как бы мне ни было неприятно это признавать, я действительно не могла его винить. Лучше не вспоминать эту старую историю, потому что, как бы я ни любила Гарри, я не могла защитить его, когда он невольно использовал это заклинание на Малфое и чуть не убил его. — Сделай что-нибудь полезное. Открой эту бутылку. И сделай это тихо. Без слов. Например, в течение следующего часа. Конечно, он не пуф. Это должно быть очевидно. — Дети? Это ничего не значит, — фыркнул он, отмахнувшись от моего замечания. — Я хотел бы иметь галлеон за каждый раз, когда Бакстер-Уайт делает мне предложение, я был бы вдвое богаче, а у этого человека пятеро детей. — Бакстер-Уайт — гей? — я была шокирована. — Для него это новость. Для остальных — нет. Вот моя палочка; дай мне немного света. У меня проблемы с открытием этой бутылки. — Алло? В доме есть волшебник? Для этого есть заклинания, Малфой. И я тебе не верю. Бакстер-Уайт ведет себя, ну, как наглый мачо. Ты ошибаешься, — я направила свет на бутылку. — Я бы хотела получать по галлеону за каждый раз, когда он меня лапает. Я бы разбогатела. На каждой вечеринке этот озабоченный тролль хватает меня за задницу. — С его женой и половиной комнаты, которая смотрит. К сожалению, это не комментарий к тому, насколько восхитительна твоя задница, Грейнджер. Если бы ты действительно назвала его блефом и затащила его за шторы для быстрого и грязного траха, он бы убежал в Уэльс. Я уверен, что он занимается своей женой только сзади. Не могу представить, как еще она может забеременеть. Эта грёбаная пробка не выходит. Давай, пизда, давай, — ворчал он. — Ради бога, может, обойдемся без непристойных комментариев? — взмолилась я. — Это часть ритуала, Грейнджер. Борьба с непокорными пробками шампанского, сопровождаемая непристойными комментариями. — О, да пожалуйста, — теперь была моя очередь фыркать. — Если бы ты не была, — он снова хрюкнул, продолжая бороться с пробкой, — такой чертовски наивной, ты бы знала, что маленькие грустные гомофобы в рубашках, такие как Бакстер-Уайт, который, кстати, согнут, как тринадцатиузловой галеон, ведут себя, как озабоченные тролли, чтобы убедить всех и себя, что они не согнуты. Вторая часть этого уравнения заключается в том, что шампанское становится вкуснее, если ругаться на него, открывая без магии. Магия что-то делает с пузырьками. А, она идёт. Я попыталась понять, как такой довольный, позирующий придурок, как Бакстер-Уайт, и его жалкая потребность скрывать свою гомосексуальность ото всех и вся, включая его самого, связаны с ругательствами и пузырьками шампанского. Обычно, к сожалению, у меня никогда не возникало проблем с тем, чтобы проследить за ходом мыслей Малфоя. Сколько же я на самом деле выпила за последние тридцать минут? Очевидно, слишком много. — Малфой, это бессмысленно. — Тише! Почти, почти… Готова? — одной рукой он схватил меня за ворот мантии и притянул лицом к себе, а другой поставил бутылку между нами и откупорил пробку. — Сейчас! — крикнул он. Пробка вылетела в ночь, и шампанское зашипело в великолепном порыве. Мы боролись за шампанское, пока оно вырывалось из бутылки, нанося друг другу жестокие удары локтями по ребрам, пытаясь поймать последние брызги. — Ты победила, Грейнджер, — поддакнул он, смеясь, его низкий баритон был полон, и, о боже, Малфой звучал счастливо. Это был настоящий смех. Не обычное забавное «хфммм» из одной ноздри, а настоящий смех от души. Слышала ли я когда-нибудь раньше смех Малфоя? Затем раздался удар, «Сука!», который прозвучал как будто со стороны земли, а затем: — О, ничего страшного, шампанское в порядке. Грейнджер, помоги мне. Боюсь, я упал на задницу. — Малфой, ты в бешенстве? — я начала ходить вокруг и щупать воздух, пытаясь найти его голову. — Абсолютно пьян в стельку, если честно. Никаких лекций, большое спасибо… Моя левая нога столкнулась с чем-то довольно твердым. — Омф! Ебать, Грейнджер! Ты только что пнула меня по яйцам! К счастью для тебя, я так чертовски зол, что ничего не чувствую. — У тебя есть палочка, — напомнила я ему. — Немного света, и твои драгоценные яйца не станут исчезающим видом. — Грейнджер, не пытайся усмехаться. Тебе это не идёт. Твой обычный режим «банши в жару» гораздо больше подходит тебе. Я уже говорил тебе в последнее время, как сильно я тебя обожаю? И у меня нет палочки. Она была у тебя в последний раз. Что ты с ней делала? — Чёрт, — простонала я. — Наверное, я уронила её, когда шампанское взорвалось. Хватит сидеть здесь как бесполезный кусок дерьма, ищи её давай. — Помоги мне. Я слепой пьяный, чёрт возьми. Я наложу очищающие чары на твою мантию, — ворчал Малфой. — Не могу, — пробормотала я. — Я упала по дороге сюда, и мои колени в крови. — Тупая гриффиндорская сука, почему ты не… мы идиоты. Палочка Акцио. Люмос. Он сидел, расставив ноги, опираясь на локти, палочка в одной руке, бутылка шампанского в другой, его волосы сверкали в слабом, слабом свете его палочки. Даже растянувшись на земле в пьяном виде, он был само изящество. Я вдруг осознала естественную непринужденность, которая появилась у него по мере взросления и превращения в мужчину, сменив напускную, натянутую элегантность, которую он культивировал в юности. Безо всяких усилий я представила его блондином, каким он был раньше, почти неестественно белым блондином, полное серебро скрывалось под полусветом палочки и моих собственных воспоминаний. — Грейнджер, иди сюда, дурочка. Позволь мне вылечить твои колени. Я слышал, как кто-то издал мучительный визг, прежде чем ты появилась во всей своей красе. Я безрассудно надеялся, что это был тот ирландский идиот Финниган, которого проглотил целиком гигантский кальмар. Но это на тебя напал розмарин. Вот. Лучше? — У тебя нездоровая фиксация на этом кальмаре, — я наклонилась, чтобы пощупать колени. Всё зажило. — Мы должны вернуться. — Ещё нет, — настаивал он. — У нас ещё есть полбутылки, чтобы закончить. Позволь напомнить тебе, что палочка у меня. Так что, если ты не собираешься встретиться с травяным садом без оружия, ты останешься со мной. Я посмотрела на него. — Ты издеваешься. Я думаю, мы оба достаточно пьяны. — Грейнджер! Ты пьяна? Я тоже! Давай отпразднуем это, выпьем по стаканчику, а потом еще по одному. — Забей. Я не думаю, что ты хоть немного пьян, — обвинила его я. — Ты наливаешь. Ты даже не бормочешь. — Талисман против невнятицы, — признался он. — Я потратил Рождество пятого курса на разработку этого бесценного маленького сокровища. Видишь ли, мы, Слизеринцы, не тратили время на бесполезные чары, вроде превращения чайных чашек в кротов. Мы придумывали полезные заклинания, например, чтобы продержаться на лекциях Биннса с полбутылкой водки за плечами, и никто не поумнел. Ты не поверишь, сколько утомительных министерских мероприятий я посещаю в пьяном виде. Он посмотрел на меня с таким самодовольным ликованием, что я разразился смехом. Я протянула ему руку. — Вставай, никчемный идиот. И я хочу, чтобы ты знал, что я не превращала чайные чашки в кротов на Рождество пятого года обучения. Я… — Боже, Грейнджер, не говори мне. Без сомнения, это было далеко за пределами возможностей любого в вашем классе и, возможно, даже далеко за пределами самых блестящих седьмых курсов. Давай расположимся на полу беседки. Я упаду со скамейки. Он держал меня за руку, ведя нас обоих к беседке. Я ничего не сказала, но почему-то его комментарий по поводу моего резкого поведения в школе, вместо того чтобы заставить меня гордиться, заставил меня устыдиться. А он даже не пытался. Он притянул меня в угол, прижался спиной к стене и сполз вниз, его задница ударилась о землю с мягким стуком. — Иди сюда, — потребовал он, потянув меня за руку. — Повернись и сядь. Прижмись ко мне. — Я не буду, — прошипела я. — Ради всего святого, Грейнджер. Я не собираюсь тебя лапать, — фыркнул он и потянул сильнее. —Честно говоря, я настолько пьян, что если бы мне в эту минуту сказали, что я министр магии, я бы даже не возбудился. Не будь такой мисс. Мне нужна подушка и что-то, на что можно опереться, и ты — это то, что нужно. Иначе я упаду, — ворчал он. О Мерлин, я тоже качалась. Сколько я выпила? Не так уж и много. Э-э. Возможно, столько. Я не столько встала на колени, сколько рухнула. Он навалился, схватил меня за подмышки и потащил перед собой. — Подними колени, — приказал Малфой. Он обхватил меня руками, потом ногами. — Теперь прижми мои руки к себе. Вот так. Он прислонил голову к моему плечу и быстро заснул. Я сидела там несколько минут, пытаясь протрезветь, чтобы украсть его палочку так, чтобы он ничего не заметил, а затем вернуться в замок. Мы все оставались на ночь. Он был так пьян, что просто проспится в беседке, а утром проснётся, как чёрт от ладана, без сомнения, с головной болью, которая съела Шотландию, но с обеими нашими репутациями. Я как раз собиралась сделать свой ход, когда он пробормотал мне на ухо. — Можно мне сигарету? — Нет, нельзя. Ты подожжешь мои волосы. — Это правда. Грейнджер, почему ты всегда прячешь эти свои фантастические буфера за бесформенными и совершенно безвкусными мантиями? — Что? Отвали! — я пыталась вырваться, но он крепко держал меня. — Перестань вести себя как девственная монашка, которой только что сделал предложение развязный епископ. Я не пристаю к тебе. Я же сказал тебе. У этих частей нет ни малейшей надежды на то, что они будут работать. Все мои конечности онемели. Мне просто интересно. Конечно, я не виноват, что у тебя исключительно красивые сиськи. Которые ты никогда не показываешь. Разве что по случаю. Я имею в виду, сегодня ты выглядела очень привлекательно. И не говори мне, что дело в деньгах; я точно знаю, сколько вы оба зарабатываете. У меня есть куча подходящих оскорблений, чтобы вполне обоснованно валяться у ног Уизли, но, к сожалению, скупердяйство в их число не входит. Что не так с твоим долбаным мужем? Мне было бы стыдно выпускать тебя из дома в этих тряпках, которые ты называешь мантиями. — Прежде всего, убери свои грязные маленькие ручки от наших личных дел, и как предсказуемо феодально с твоей стороны, Малфой. Как будто Рон имеет право решать, что мне носить, — заметила я. — Прекрати ерзать, — пожаловался он мне на ухо, как будто я пошевелилась. — Это не вопрос феодальности. Почему бы не похвастаться своей женой? Уизли должен что-то делать. Конечно, он плывет по течению. Только ты с готовностью бросилась бы вперёд, чтобы стать первым в очереди на награду за отвратительную и зверскую мантию работника месяца в Министерстве. Я лишь хочу сказать, что у тебя есть свои планы, как и у всех нас. Ты бы добилась гораздо большего, если бы немного приукрасила себя. Показывала бы свои великолепные сиськи время от времени. — Когда я стану заместителем министра по продвижению порнографии, я подумаю над твоим советом. Это вызвало приглушенный смех в моем плече, а затем он снова заснул, только чтобы проснуться с началом сна. — Ты приятно пахнешь. — Нет. Ты пахнешь как гниющая куча пепла. Никакого ответа. Он снова заснул. Я выждала время и уже наполовину высвободилась из его объятий, когда он снова проснулся. — Пока не уйду, — пробормотал он и снова притянул меня к себе, уткнувшись подбородком в мое плечо. — Больно, придурок. У тебя всё ещё острый подбородок. Малфой, пойдём. Мне нужно вернуться, — умоляла я. — Рон будет гадать, где я, и я сомневаюсь, что ты хочешь, чтобы он обнаружил меня в качестве твоей человеческой подушки. — К чёрту этого твоего мужа, у меня есть палочка, и я прокляну его, если он поднимет шум. Мы уйдем через пять минут. Обещаю. Он снова уткнулся подбородком в мое плечо, хотя и немного нежнее. — Хороший свадебный подарок. Эта квартира, — заметила я, стараясь не дать ему заснуть. — Не хочу, чтобы мой внук воспитывался в какой-нибудь ночлежке. Кроме того, Поттер заплатил за свадьбу. Это меньшее, что я мог сделать. Еще десять минут. — Палочка или не палочка, я ухожу через четыре с половиной минуты. Они были совершенно прекрасны, не так ли, Малфой? Малфой? — я толкнула его локтем. — Ай, сука, больно. Кто был прекрасен? — У тебя есть четыре минуты. Твой сын. И Лили. — Угу, — пробормотал он, и это прозвучало так, словно было на грани того, чтобы превратиться в храп. — Три минуты, — напомнила я ему и снова подтолкнула его. — И свадебная вечеринка была действительно на высшем уровне. — Ты самая невозможная женщина! Почему ты не даешь мне поспать? — он вытянул ноги. — Должен признать, Пенси действительно знает, как устраивать хорошие вечеринки. Дорогие вечеринки, как выяснил Поттер, к своему ужасу. К сожалению, это единственное, что у неё хорошо получается. И даже тогда матери всегда приходится шептать ей на ухо. Склонность к излишнему блеску. Но, да, это было довольно мило, — он зевнул. — Ладно, вставай, моя милая гриффиндорка. Хотя я не могу передать, как я разочарован тем, что не могу прийти в офис в понедельник и сказать всем, что провел ночь с Грейнджер. Боже, разве это не заставило бы языки заплетаться? Каким-то образом мы поднялись на ноги, причем Малфой упал четыре раза, а я три. — Ты готова? — спросил он. — Люмос. Знаешь, что самое лучшее в этой свадьбе? Мой сын снова разговаривает со мной. У нас было в общей сложности четыре разговора, в которых он ни разу не назвал меня ублюдком или предателем. Это стоит того, чтобы иметь Поттера в качестве свата. — Я не знаю, чего ты ожидал. У тебя на предплечье эта ходячая реклама, — я хмыкнула и позволила себе зевнуть. — Конечно, он приедет в Хогвартс и услышит неискаженную версию войны. А не ту розовую версию, которой ты, без сомнения, кормил его в детстве. Его плечи легко и непринужденно поникли. — Заткнись, Грейнджер. Мне не нужно оправдываться ни перед тобой, ни перед сыном. Я совершал глупые ошибки. Мы все делали. Насколько чисты твои руки? Ммм? — Чище, чем твои, — огрызнулась я в ответ. — Твое довольно запоздалое появление в Ордене. — Заткнись, — снова потребовал он, опустив палочку, схватил меня за плечи и встряхнул. Сильно. — Представь, если бы у тебя был ребенок, и этот ребенок был бы твоим миром. Твой мир, — и он снова потряс меня, чтобы подчеркнуть этот факт. — Ты женат на женщине, чье представление об интеллектуальном вызове заключается в том, на что заменить шторы в столовой — на красный бархат или красный шёлк. Этот ребенок любит тебя. Он любит свою мать, но он очень рано увидел, что она довольно пустая женщина, и он всегда обращается к тебе, потому что доверяет именно тебе. Ты любишь этого ребенка больше, чем когда-либо думал, что можно любить другого человека. А потом он уходит в школу и перестает с тобой разговаривать. Перестает доверять тебе. Ненавидит тебя. Дети — самые жестокие существа в природе. Они видят всё в черно-белом цвете. Серых тонов не существует. Ты — зло. Ты добрый. Ничего промежуточного. Он не мог понять, что это, должно быть. Совершенно трезвый сейчас, он прижал меня к себе, а затем оттолкнул и отпустил. Я привалилась к стене беседки. — Мне нравится, когда люди, у которых нет детей, бесстрастно бросают фразы типа «а чего ты ожидал»? Как будто они эксперты по воспитанию детей. Я подумала: «Комментируй. Во что бы то ни стало. Ты всегда была самой невыносимой всезнайкой.» — Заткнись, Малфой, — предупредила я. — Я ожидал, что он поймёт. Но прости меня, — вот оно. Точно по расписанию. Малфойское презрение, усмешка. — Мне следовало спросить твоего мнения. Твоя неопытность, твоя бездетность не станут ни малейшей помехой для того, чтобы проинструктировать меня, как правильно и корректно рассказать сыну о моих прекрасных днях в качестве Пожирателя смерти. Ты могла бы изложить это в секретной записке. Это в твоем стиле… — Заткнись, блять! — закричала я. — Слушай, — он ткнул пальцем в мою сторону. — Только потому, что вы с Уизли решили не благословлять этот мир рыжими отродьями, просто были слишком заняты составлением этих записок, не смейте указывать мне мои дела или дела моего сына. Видимо, та записка о рождении детей затерялась в «ящике». Тяжелая неделя и все такое. Я хотела убить его. Буквально убить его. Я бросилась в его сторону, мои руки не слушались, ногти отчаянно пытались вцепиться в кожу, причинить боль, нанести шрамы и раны. — Грёбаный, грёбаный ублюдок! — закричала я. Так же быстро, как я, он был готов ко мне. Он попытался схватить меня за руки, чтобы остановить. — Не могу, не могу… — я ударила его по голове, схватила за ухо и дернула. Он вскрикнул от боли и отдернул голову. Хорошо. — Из-за твоей злой, чертовой злой тётки… никаких детей… прокляла меня, — моя рука провела по его щеке. Прокляла… — он нашел одно запястье и дёрнул его назад за спину, крепко, пытаясь остановить меня. О, чёрт, это больно, так больно, но я не остановилась. Я хотела причинить ему боль. Моя вторая рука пыталась схватить его за волосы, мои каблуки — сломать его голени. Я хотела раздробить кости. — Остановись. Прекрати, чёрт побери, или я сломаю тебе руку, — крикнул он и ещё крепче сжал мою руку. Боль пронзила всё моё тело, и абсолютная агония успокоила мою истерику. Я прижалась к нему, тихо плача. Он отпустил мою руку, чтобы медленно развернуть меня, а затем обнял меня, пока я плакала. Я поднесла одну руку к лицу, другой обняла свой бесплодный живот и зарылась в его плечо, оплакивая всех детей, которых у нас с Роном никогда не будет. В какой-то момент я поняла, что он гладит меня по голове, нежно, но твёрдо. Он не сказал мне, чтобы я успокоилась или что всё будет хорошо. За что я была ему благодарна. Нет ничего хуже, когда кто-то пытается отрицать твоё настоящее горе. Есть вещи, о которых скорбишь вечно. Я думала, что уже прошла через подобные излияния; я не делала этого уже много лет. Но во время приёма Лили уже подносила защитную руку к своему животу, а затем рука Доминика последовала за ее рукой, и мне пришлось бороться с почти непреодолимым желанием начать рыдать и заново разразиться яростью на злые махинации Беллатрикс Лестрейндж. Я вздрогнула, и он обнял меня еще крепче. — Беллатрикс? — Да. Ее последнее действие перед тем, как Кингсли Шеклболт убил ее. — Она сказала мне перед тем, как наложить колдовство: «Нескольких грязнокровок, загрязняющих во́ды, меньше», а потом прокляла. Она знала, что Кингсли стоит за моей спиной, но вместо того, чтобы защититься от его хекса, она наложила хекс на меня. Эти страшные глаза сверкали от радости, что ее последний поступок навсегда лишит меня моих детей. Что создает женщина, которая предпочла бы, чтобы я прожила свою жизнь с осознанием того, что никогда не смогу иметь детей от ее руки, нежели убить меня? — Больница Святого Мунго? — его голос, хриплый и низкий, сказал, что он знает ответ. — Безнадежно. Целители сказали, что мои органы словно сожрал лесной пожар. Очевидно, они могут вырастить кости, но не матку. После того визита в больницу Святого Мунго меня несколько лет мучили кошмары. Не обычные кошмары, где все причудливо, так что даже посреди ужасного сна ты можешь утешить себя тем, что это всего лишь сон, эти кошмары были сплошным повторением того, как целители рассказывали нам, что проклятие сделало со мной, безнадежность дела и выражение лица Рона, когда он понял, что у нас никогда не будет детей. А когда мы вчетвером купили дома рядом друг с другом, меня преследовали ночи и выходные, которые он проводил у Гарри и Джинни, бесконечно играя со своими племянниками и племянницами, а я лежала в постели, свернувшись калачиком, и слышала их возню через открытое окно. В конце концов, я закрывала окно, чтобы заглушить смех Рона и визг детей, но я все равно их слышала. — Гермиона, — прошептал Малфой мне на ухо. — Мне жаль. Я не знал. Я часто бываю намеренно жестоким, редко бываю ненамеренно. Прости меня, прости. И он поцеловал меня в макушку и сжал в объятиях, заставив меня вскрикнуть от давления на мою больную руку. —; О, о, твоя рука, — пробормотал он, и с помощью заклинаний мы начали исцелять друг друга. Сначала мою руку, потом он передал мне палочку, и я заклинанием убрала синяки и царапины. Когда все было готово, мы на мгновение замерли, глядя друг на друга, трезвые и измученные, и он снова поднес руку к моим волосам и расчесал прядки, которые прилипли к моему залитому слезами лицу. Он смахнул слезы и, еще раз проведя рукой по моей голове, спросил: — Готова? Я кивнула. Мы молча шли обратно к замку. У ступенек он сказал: — Я пойду покурю, а ты заходи, — молчаливый кивок на то, что моя репутация будет подмочена, если окажется, что мы вместе идем из сада, как я поняал, около трех часов ночи. Слишком уставшая, чтобы сказать что-то большее, чем: «Спокойной ночи, Малфой», я поплелась в гриффиндорскую башню, где мы с Роном провели ночь. Судя по количеству шампанского, которое он выпил до моего ухода с приема, я предположила, что он уже отключился. Конечно, я услышала храп еще до того, как вошла в комнату. Я перевернула его на спину на не храпящую сторону и подоткнула одеяло вокруг голого плеча. Подойдя к окну, я разглядел красную точку сигареты Малфоя, которая то разгоралась, то затухала в темноте. Через минуту я уже не могла ее разглядеть. Я разделась и забралась в кровать, прижавшись к спине Рона. Рон фыркнул, снова прижался ко мне и потянул меня за руку, чтобы прижать к своей груди. Я слушала, как углубляется его дыхание, прежде чем прошептать извинение, которое я говорила ему на ухо каждую ночь перед сном. — Мне жаль, Рон. Так жаль, так жаль.