Справедлживость

«Невиновен». Такой приговор вынес надзиратель после второго голосования. Чёрт возьми. Невиновен. А раньше нельзя было сказать? Раньше нельзя было оправдать Футу?! Конечно, он рад, пиздец как рад — не спал всю ночь, предвкушая злобное лицо Котоко: как та будет косо поглядывать на сияющего Футу, сжимать дубинку в руках и недовольно цыкать. По крайней мере, он ожидал от номера десять — его «укротителя» — что угодно, кроме безразличия. И хотя его вправду переполнял восторг, что сменился облегчением и внутренним спокойствием, всё равно Фута держал глубокую обиду. Ведь он слеп на правый глаз. Это мелочь. Куда важнее — дожить до конца третьего и вернуться домой, получив заслуженное «невиновен». Зрение Фута уже не вернёт, но один глаз — не такая большая потеря, верно? Он же не полностью ослеп. Если бы он лишился рук или ног, языка или других органов... Главное теперь дождаться, когда этот кошмар кончится. Фута даже не представлял, что будет делать, когда вернётся. Что скажет отец? Наверное, разозлится: сын резко пропал, бросил учёбу, за которую, вообще-то, деньги отдали, перестал отвечать на сообщения. Вряд ли он поверит, если вдруг взрослый парень начнёт бредить и рассказывать про кролика в фуражке и суд за гранью человеческого понимания. Его же в смирительную рубашку оденут! А как обратно влиться в общество? Как снова ощутить себя человеком? Фута полагал, что Милграм находится где-то в неизвестности, в вакууме, однако однажды там пошёл дождь из ниоткуда... А то, что заключённые не старели, хотя сезон менялся один за другим, наталкивало на определённую мысль. Может... Они все тут мёртвые? Белые стены сводили с ума, из-за них Фута действительно чувствовал себя заключённым, запертым в тесной тюрьме с единственной надеждой когда-нибудь выбраться, связанным по рукам и ногам на удивление свободной туникой. Напрягал шорох тянущихся ремней за спиной, пусть Фута и привык к этим тихим шлепкам кожи, как и к звону в голове. — Как самочувствие? Шидо ежедневно интересовался его состоянием, давал обезбол, если требовалось. Проверял повязки. Футу всегда беспокоило, что Шидо так мало спит. Всё его время отнимал уход за Махиру — и винить её не в чем, вся вина лежит на Котоко, а той, кажется, только в наслаждение калечить людей. Хоть Фута и не выносил номер шесть из-за её легкомысленности и странной — женственности, да? — он ни разу не злился. Они оказались в одной лодке. И если бы Шидо не носился с ними, как с детьми, не спал ночами и не забросил курение — вряд ли бы они продержались до следующего голосования. Даже после тихой ночи Шидо не смог заснуть, — заметно по мешкам под глазами, — но по-прежнему улыбался, как любой «добрый» взрослый. Пусть руки и тряслись. И сам он выглядел так, будто вот-вот рухнет — только дверной косяк удерживал Шидо на месте. — Лучше некуда. — Конечно, было бы в сто раз лучше с двумя целыми глазами, но Фута радовался, что хотя бы пережил смутную ночь. — А ты? Тебя же оправдали...? Былая приветливость с лица Шидо исчезла. Он лишь мягко кивнул, сложив руки на груди. — Всё же хорошо? Шидо? — Да-да, всё в порядке. — «Слабо верится». — Я надеялся, что всё будет в порядке... Не ожидал такого. —...Что-то случилось с Махиру? Если бы Котоко снова на неё напала, Шидо бы точно не остался в стороне. Хотя бы потому, что приложил немало усилий, пытаясь вытащить ноль шесть с того света, и не простил бы жестокий самосуд. Возможно, между Махиру и Шидо были отношения куда глубже и прочнее, чем «пациентка» и «врач». Футу, собственно, не касалось. Он просто наблюдал со стороны и мысленно отмечал, что рад видеть их счастливыми. И живыми, хотя бы. После напряжённого молчания Шидо наконец отсёк: — С Микото. «С этим болваном?» — Фута хотел усмехнуться, однако затем дошло. «Что, блять, с ним могло случиться?!» По большей части на Микото ему плевать. Он бесит своим голосом и повадками, в каждой бочке затычка. Даже после побоев... Не перестал капризничать и дуться, как ребёнок, и обижаться на надзирателя. Стрёмно, учитывая взгляд дохлой рыбы и изорванный балахон — чёрт, да он больше всех похож на маньяка! Не это главное. Фута не представлял, чтоб его — довольно сильного и хорошо сложенного парня — могли легко избить, например, до состояния Махиру... Котоко сильная, конечно, но тот же как-то отбился в первом этапе. Микото виновен? На него бы не напали просто так. Особенно Котоко — несмотря на ужасный характер, ей нет смысла тратить время на «безгрешных». Но что такого Микото, — казалось бы, самое доброе и наивное создание для своего возраста, — сделал, раз заслужил второе обвинение? Фута попытался заглянуть в комнату — Шидо вдруг встал в проходе, скрывая за собой почти всё. Кроме привычных белых стен. — Ему повезло больше, чем вам. — «Зачем тогда его прятать?» — Но пока что вам не стоит видеться. Мне нужно узнать... Кое-что. — Это из-за Котоко? — Вопрос озадачил Шидо настолько, что он не находил точного ответа. — Не пугай меня. — Не волнуйся, он жив и цел, только руку сломали. — И это он называет «цел»? — Просто не в себе. Чёрт, ещё бы Фута не беспокоился за этого придурка. Самому бы живым остаться. Впрочем, навестит Микото позже, когда он «придёт в себя» — что бы это не значило, — и расспросит. Всё-таки, если Микото не справился... Что бы ждало Футу, если бы он вышел «виновным»?

***

Прошёл день. Два. Фута по-прежнему не общался с Микото, засомневался бы, что тот жив, если бы не увидел краем глаза в приёмной Шидо. Неужели он избегал заключённых? Испугался? Или вообще с ума сошёл... В нём было меньше жизни, чем раньше: бледный, измотанный, с крепкой повязкой через плечо и пластырем на лбу, синие круги под глазами. Такое привидение только и прятать. Видимо, Шидо наказал ему ни с кем не общаться. Микото по-прежнему ходил на кухню и принимал душ, — насколько это возможно с гипсом, — но скрывался от других. Можно его понять — наверное, ранимый, впечатлительный, и то, как его поставила на колени девчонка и согнула пополам, могло задеть мужскую гордость. Если таковая была, конечно. По крайней мере Фута долго корил себя: он ведь парень, не мог отбиться от девушки? Не мог защитить себя? Нет, не мог. Как и Микото. Стыдно признаться самому себе, что ты слабый и никчёмный, что тебя легко подчинить и унизить, и что не всегда — как мужчина — ты можешь проявить силу. В конце концов бить девушек не совсем по-мужски.  Фута нередко ночью выходил из камеры и бродил по тюрьме; на Котоко не страшно наткнуться — её закрывали на ключ. Не стоило бы делать так со всеми, когда заканчивается голосование? Разве Эс не понял, что стоит держать эту дуру на поводке? По ночам всегда так тихо. Необычайно спокойно... Единственное время, когда Фута мог выдохнуть и не бояться за свою жизнь, побыть наедине. Лишь редко слышались голоса в голове, что никак не могли утихнуть со второго этапа, напоминая о виновности. Чего им всё не уймётся? Спали бы тоже хоть, что ли. — Спящий мотылёк. — Шёпот прервался одним чистым, звучащим рядом голосом — Фута резко обернулся и сначала ничего не разглядел в темноте. Только присмотревшись... — Что увидел он во сне? Крыльями взмахнул... — Ты чего тут стихи читаешь? — аж мурашки по телу пошли... Но перед ним просто Микото. Наверное, бояться нечего. — Напугал. От холодных стен тюрьмы отразился рваный смешок; Фута ничего не мог сказать про выражение лица Микото, но тому, похоже, весело. Впервые они столкнулись за пределами камеры Шидо, в совсем случайном месте, — стоило бы что-то сказать, а Микото лишь рассмеялся, придерживая сигарету. — Извини. — «Неубедительно». — Память подводит... Пытаюсь вспомнить хоть что-то. — С тобой всё хорошо? — Глупый вопрос: ему ведь руку сломали. — Тебя почти не видно. — Шидо редко отпускает, я устал у него сидеть. — Микото целой рукой шарился по карманам. Наконец он что-то достал, сверкнул огонь от зажигалки. Ну и картина, как в страшном кино: безразличные глаза и глубокие тени на лице. — Так и думал. Вообще-то он запретил мне с тобой общаться. — Да ну, забей. — Хоть они и стояли поодаль, Фута отчётливо чувствовал запах дыма. — Он говорит, что я могу на кого-нибудь напасть... Но ты же видел?! Эта сука оставила меня без правой руки! — Впервые слышал, чтоб Микото так ругался. — Я же никого не убивал... Эс меня ненавидит, что ли... Если бы он никого не убивал, — действительно не убивал, — вряд ли бы надзиратель его обвинил. Фута вообще не догадывался, кому мог навредить такой светлый и простодушный человек. И всё равно стоило держаться в стороне — мало ли, что. И Шидо не мог ошибаться. Без причины оградить Микото, без причины просить Футу с ним не общаться, без причины мешать им буквально смотреть друг на друга, — это не похоже на Шидо. Ему на всё нужна веская причина. — Ты! Тебя же оправдали?! Голос звучал бодрее, несмотря на крепкую затяжку. Микото так дёрнулся, что Фута уже собирался отшатнуться и рвануть отсюда. — Ну... Да? — Фута смягчил ответ, сказал как можно тише. Не хотелось хвастаться «удачей». — Я так рад! — «Э... В смысле?» — Тебе сильно досталось... Думаю, ты заслужил. Он всерьёз? Он вообще понял, что сказал...? Неужели Микото совсем не обиделся и искренне радовался чужому счастью, пока сам был как приведение? — Но и ты тоже, нет? Мне жаль, правда. Хотя вряд ли это поможет. Странная тишина. Микото по-прежнему курил — к удивлению Футы — обычную сигарету. Ему не понравилось, что его пожалели, или у него не находилось слов? Стоило ли поддержать? Или соболезнования будут лишними? — Ладно, мне разрешили только ненадолго выйти. — Он смял бычок и спрятал в карман, недовольный неловким разговором. — Шидо не должен знать, хорошо? А то он меня наругает. Наконец он ушёл, и на душе стало легче. Кажется, Микото не держит зла ни на кого, кроме Котоко — он всего лишь потерян, разбит, возможно, напуган. Лучше его не донимать. Пока что Фута надеется, что обвинение Микото — оплошность. Надзиратель ведь мог ошибиться, правда?

***

Фута случайно попался на глаза, но его тут же остановили протяжным «стоя-ять» и схватили за плечо. Он так легко пошатнулся, подумал, что упадёт. Шидо торопился, надевая перчатки на ходу, и как только закончил, сунул банку с таблетками — она почти выскользнула из рук Футы. — Это что? Это куда? — «С каких пор я в помощники записался?!» — Отнеси к Микото. Ему уже лучше, не беспокойся. — Не верится, что Шидо это сказал. Значит, Микото здоров? — Хотел тебя увидеть. — Зачем? — не получил ответа, ибо Шидо проскользнул мимо — только белый халат мелькнул. Остановить было стыдно. Да ну. Ну не может быть. Шидо же запрещал посещать Микото, ни под каким предлогом. Нет, не-а. пока тот не успокоится — или отойдёт от боли, непонятно, — а тут вдруг резко передумал и переложил на Футу часть ответственности. Впрочем, прогуляться до камеры и вернуться — не сложно, заняться всё равно нечем. По виду обезбол. Такой же Фута получал, когда жаловался на резь в груди и ноющий глаз, ничего особенного. Побрёл до девятой комнаты, сжав несчастную банку и спрятав в карман. Всегда находил странным, что Микото спал прямо напротив, но его никогда не было видно. Зато грохот из комнаты слышали все. Чем этот придурок только ночью занимался? Сущий дьявол. Фута заглянул в приоткрытую железную дверь; Микото отлёживался на спине и не заметил, как к нему зашли — закрывал измождённость порванным рукавом и пачкал простынь обувью. Настолько устал, что даже не разделся. Громкое шарканье — и тут же Микото вскочил с постели, схватившись за больной бок. — А... Это всего лишь ты. — «Может, хватит меня пугать?!». — Шидо же... — Он разрешил мне прийти. — Странно, что Микото об этом не знал. Не он ли хотел увидеться? — Обезбола? — Да, пожалуйста. Пришлось пройтись до койки и сразу вернуться к двери — не настолько Фута осмелел, чтоб свободно общаться с Микото. Пусть он и оставался приветливым. Закинул пару таблеток, — одной было бы достаточно, — откинулся на постель, вмиг расслабившись и закинув ногу на ногу. — Голова болит, рёбра болят... Невыносимо. — Какое жалкое зрелище: взрослый парень ворочался и ныл от боли. Прямо как Фута. — Уже не могу без таблеток. Когда это всё кончится? «Сам бы хотел знать». Судя по всему, Котоко ему ещё и рёбра отбила. Фута даже не спрашивал, кто именно покалечил Микото; они, казалось, без слов друг друга поняли: виновата номер десять, которую уже второй раз щадят. Грустно, печально. Наверное. Но Фута не заинтересован ни Микото, ни его мучениями — он просто должен был отдать таблетки и уйти, однако невежливо свалить под шумок, ничего не сказав. — Можно идти? — А тебе срочно? — Фута покачал головой. — Посиди со мной. Я один здесь стухну. «Да мне что, делать больше нечего?» Вообще-то да, нечего. Но и с Микото сидеть нет желания, Фута не нянька какая-нибудь. Хотя ему несложно постоять у двери и поговорить до возвращения Шидо — вряд ли он будет благодарен, если Микото останется без присмотра. Фута не сможет спокойно спать, зная, что бросил его в одиночестве. Заодно спросит подробности. Действительно Микото не смог отбиться или поддался, смирившись со своим приговором? Почему Шидо не разрешал ему спокойно выходить? Чёрт, в конце концов, Фута просто хотел с ним поговорить о мелочах, отвлечься от собственных ран. — А Шидо запретил тебе видеться только со мной? — Вообще со всеми, представляешь?! — раньше приятное и спокойное лицо странно кривилось от возмущения; изредка Микото поправлял больную руку и снова ложился на спину. — Всё ещё говорит, что я «плохо себя веду»... Забавно, да? Я же такой хороший! — Мне кажется, надзиратель не просто так тебя обвинил... Чёрт. Вырвалось. Но Фута не хотел стоять столбом и выслушивать поток сознания и жалобы; он ведь и ничего такого не имел в виду — всего лишь желал навести Микото на мысль, что ему нужно поговорить с Эсом. Понять, почему он виноват, если действительно не имеет ни малейшего понятия. — Вернее, мы же все тут убийцы, да? Вряд ли это ошибка. — Хочешь сказать, я правда кого-то убил? — он до последнего отказывался верить в свою виновность. Однако задумался и тяжело вздохнул. — Но я не помню ничего такого. Я не убивал. Все преступления старались скрывать. Однако каждый, с кем бы он не общался, признавали себя убийцами, и даже Фута со временем признал вину. Один Микото отнекивался и отшучивался, наивно полагая, что попал сюда по ошибке. «Посмотри на меня, разве я похож на убийцу?!» — воскликнул он при первых подозрениях у Футы. И спрашивал каждый раз, когда кто-то в нём сомневался. Отводил подозрения? Прикидывался дураком? Нет, Микото не похож на убийцу. Ни разу. Но и Фута ведь не похож на того, кто довёл невинную девочку до самоубийства? Как и Шидо не похож на убийцу — он же врач, отдающий всего себя заключённым, ничего не просящий взамен, ничто в его чистом взгляде не выдаёт душегуба. Как и Махиру слишком невинна для убийства. Как и Му с Харукой. И Котоко. Так почему этот ублюдок считал, что он особенный? Думал, в сказку попал? Думал, что это всё шутка, но когда сам столкнулся с гневом Котоко и надзирателя, вдруг начал защищаться?  — Фута. — Порой был благодарен, что Микото не одарил его глупой кличкой и звал по имени. — Слышал про пытку белой комнатой? Слышал, но не особо верил. Однако и не хотел бы оказаться в полностью белой комнате с одной белой тарелкой белого риса. Даже звучит ужасно. Хватает того, что в Милграме белые стены и белая одежда на заключённых, ещё и частично белые серьги Микото бесят одним видом. — К чему это? — Просто такие же чувства... — «Поэт, блять, недоделанный... Всё о каких-то чувствах говорит». — Я тут скоро с ума сойду. Белые стены, белый потолок, белая одежда. Как будто в дурке лежим. — Ну, частично так и есть. — Хоть они и в тюрьме, но по ощущениям тут собрались психбольные со всех уголков Японии. — Тебе просто надо поспать. Микото снова натянуто рассмеялся. Это... Не совсем то, что ожидал услышать Фута. Однако ему внезапно полегчало. Приятно видеть пусть и потрёпанного, но приветливого и открытого Микото. Такого, каким он был до второго этапа. — Фута... Ты считаешь меня виновным? — Продолжив улыбаться, он с трудом сел на кровать. — Считаешь, что я это заслуживаю? Заслуживаю одиночество? Какой ответ он ожидал? Мнение Футы здесь играло последнюю роль: он сам стал жертвой суда и боялся, что его снова не простят. Боялся не выбраться живым. Никогда не увидеть бестолкового отца, сестру, интернет-друзей... Он бы обрадовался даже пойти в универ, снова почувствовать себя живым человеком; с каждым днём он всё ближе к одиночеству и помешательству. Сколько бы всего он хотел сделать. Но и хотел бы счастья для других заключённых. Они ведь тоже люди, хоть и убийцы. У них ведь тоже есть семья, а часть из них вообще подростки и дети, которым нужно окончить школу. Какое Футе дело до чужих преступлений? Он уже понял, что был не прав, выставляя грязное бельё людей напоказ вместо того, чтоб обратиться в полицию. Никто не заслужил одиночества. Микото совсем умом тронулся. Уж он-то точно не останется одинок — от него попробуй отвяжись, из-под земли достанет. — Не знаю. Ты иногда так бесишь. Терпеть тебя не могу. Но и плохого тебе не хочу, знаешь ли. Грубо. Но он просто сказал правду. Микото, наверное, и так знал, что не нравился Футе, и как бы не пытался подружиться, все старания насмарку. Микото же хорошо общался со взрослыми, да и с ребятами помладше уживался; а всё равно никак не мог отлипнуть, словно банный лист. Фута ведь сразу сказал, что им не по пути. Они слишком разные — бесполезно набиваться в друзья, лучше потратить время на что-то полезное, даже на человека, кто отвечает взаимностью и беспокоится о тебе. Что Микото нашёл в этом жалком подобии взрослого, который собственной тени боится? — Значит, вот как... — Микото убрал с лица чёлку, что давно отросла и выцвела — только на самых концах осталась белая краска. — Жаль. Ты мне правда нравишься. Да он и так знал. Напрягало, конечно. Микото странно выражал «привязанность», будто выделял Футу среди других и делал главной мишенью для приставаний. Однако... Уши горели от стыда. Фута правда это сказал? Он правда сказал измученному, покалеченному человеку, что он ему не нравится? Просто отрезал последнюю надежду сблизиться хоть с кем-то и получить поддержку? Извиняться было поздно и неуместно; «Нет, я не это имел в виду»... Фута всё равно не откажется от своих слов, ибо каждое из них острой правдой резало по сердцу и вторило: «Ты прав, ты был полностью прав». — Иди сюда. Убери таблетки куда-нибудь. Фута неохотно подошёл. Вроде как, всё в порядке — Микото не злился, но медленно и верно слетал с катушек. Он разваливался на глазах, только бинты скрепляли его немощное тело и скрывали огромные синяки; сейчас, вблизи, Фута разглядел рассечённую бровь — шрам уже застыл, однако можно было представить, как выглядела рана... Гадость. Вспомнился собственный окровавленный глаз. Фута дрогнул, коснувшись холодной руки, тут же обхватил таблетки... Однако Микото намертво в них вцепился. — Эй, ну, не переживай. — «Наверное, всё ещё бредит». — Расслабься. Мне же нужно убрать таблетки. — Я сам. Микото вырвал таблетки и тотчас Фута согнулся от боли в колене. Достаточно, чтоб Микото схватил его за воротник и откинул к стене; благо у него только одна рука, иначе бы убил на месте. — Вот сука! — Фута не мог встать — как жалкое бревно валялся под чужими ногами и смотрел вверх. Даже не пытался подняться, — не хотел, чтоб его снова ударили, — и держался за ноющий затылок. — Какого чёрта?! — Заткни гавкалку. — Это ведь... То же самое, что Фута когда-то сказал ему. Он помнил? Запоминал каждое оскорбление, что ли, мразь? — Я сам уберу таблетки. И вынесу тебя, мусор. Мрачное лицо. Гипс. Только недавно он корчился от боли и страдал красивыми словами, думая об одиночестве, а сейчас приложил Футу об стену, не моргнув и глазом. Словно совсем другой человек... — Ненавидишь меня, да? Вы все меня ненавидите, — рычал, как зверь. Это не похоже на Микото. Того самого доброго Микото. Он гремел таблетками, те звенели в ушах громче любого осуждающего голоса. — И ты, и долбаный врач, и та конченная сука. — Слушай, я же сказал... — Не понял? Закрой рот. — Зубами вскрыл банку, и тут же на пол посыпались белые колёса и раскатились по кругу. В довесок кинул банку — пластик разошёлся по швам прямо у лица Футы, крышка с грохотом куда-то укатилась. — Ёбаные лекарства не помогают. Ничего не помогает. Дай хоть развлекусь, а? Фута замер, с трудом дыша. Чёрт, и никак не оправдаться ведь! Единственная надежда — Шидо. Его слепила лампа за спиной «Микото». В тени виднелись лишь холодные глаза, совершенно безразличные к бедному Футе. Безжалостные. — Ешь. — «Шутишь, что ли?» Фута поверить не мог, чтоб Микото заставил его есть с пола. А ведь так спокойно говорили секунду назад, что его взбесило? Он до конца надеялся, что это не правда, что он словил галлюцинации, а Микото терпеливо ждал и сверлил взглядом. — Ну же, блядина. Нет. Он не станет этого делать. Это унизительно, даже унизительнее, чем ползать на коленях перед Котоко и молить о пощаде. Не могло быть так, что Микото куда жёстче её. Он никогда ни над кем не издевался, и мухи бы не обидел. Не было другого выбора, кроме как согласиться. Твою мать, есть с пола, как шавка... Но лучше потерпеть унижения. Минуту потерпеть. Фута больше не вынесет столько боли, как в первый раз, предпочтёт погавкать, чем снова плеваться кровью. Фута потянулся к ближайшей таблетке, но Микото, — если это вправду Микото, — вдавил руку в пол, чуть ли не ломая костяшки пальцев. — Ну что ты? Ртом, ртом собирай, — дьявольски усмехнулся, наслаждаясь жалкими потугами Футы вырваться. Он же в обычных кедах, так почему они словно железные? Хотелось спрятаться от позора. Быстрее всё сделает, быстрее выйдет отсюда... Как бы не хотелось, Фута, заприметив таблетку рядом, поспешил успокоить Микото хоть немного — вдруг он смилуется, если поймёт, что его слушаются и не собираются «предавать»? В горле встал ком. Фута не мог заставить себя даже подобрать с пола... Раскрыл рот, чувствуя, что задыхается, и не успел ничего сказать, как Микото пнул в грудину, и от удара рёбра словно пошли трещинами, заставили откашлять мокроту и схватиться за сердце. Опять... Опять ощутить боль... Это невыносимо. Неужели его провели второй раз? — Не пытайся закричать, — хладнокровно вымолвил Микото, давя на хрупкое плечо чуть ли не всем своим весом — сейчас для Футы даже одна нога казалась валуном. — Или я выколю тебе второй глаз. — Не надо, — Фута осип, но ещё находил силы процедить через зубы: — Не бей. Пожалуйста... Я всё соберу. — Приступай. Его поразила покорность — настолько, что он на время остановился. Ублюдок. Первое впечатление обманчиво, да? Неужели он дурил заключённых целых два года? А надзиратель... Он знал, что Микото такой? Фута откашлялся и не стал больше медлить — языком подцепил таблетку и, переборов отвращение, проглотил. Горло жгло — не столько от грязи и заразы, сколько от боли. Казалось, будто его предали. Обманули и надругались над ним. Над его честностью и справедливостью. Надзиратель правильно сделал, что не простил его... Фута бы тоже никогда не простил. От сушняка не спасали слюни, а тело медленно покрывалось потом от обжигающего стыда. Этот урод пристально смотрел и упивался властью — под его ногой самая лёгкая добыча, что беспрекословно подчинялась и собирала разбросанные таблетки; на лице пугающий трепет от возбуждения. Но он ещё увидит, кто из них двоих спасётся. Ещё увидит, кто будет смеяться последним. От этих мыслей Фута невольно усмехнулся, оторвавшись от своей «обязанности». — Чё? Смешно тебе? — Микото недоумевал. — Чё лыбишься, ублюдок? — Да так. Просто. — «Вовсе не потому, что ты еблан». Странно, что Фута хотел рассмеяться от собственной ничтожности, но ещё больше его веселило, как легко Микото впал в ступор. — Но не мог бы ты называть меня по имени? — По имени? — Уже ожидал услышать, как тот с ненавистью, капая ядом, выцедит чужое имя сквозь зубы. — Откуда я знаю, как тебя зовут, шавка? Недавно ведь называл его Футой. Несколько раз звал по имени с такой нежностью, с какой отец никогда бы не обратился. Что случилось? Перед ним действительно другой человек? — Фута. Фута Каджияма. — Хуюта, блять. Мне похуй. Микото собирался что-то ещё сказать, однако дверь в камеру раскрылась. Шидо схватил его и отвёл в сторону, а тот даже не вырывался — не понадобилось и слов. Однако всё ещё не сводил глаз, будто проклинал Футу: «Это же ты его позвал, да? Да?» — Фута, уходи. Поговорим позже. Не стал собирать таблетки, еле как поднялся, пытаясь справиться с дрожью в ногах и болью под ребром. — Фута Каджияма, — Микото сохранял холод в лице, не усмехнулся напоследок. — Я тебя запомнил. — Да пожалуйста. Ублюдок.

***

— Фута, ты цел? Он спрятался в тёмном углу и пытался не думать о боли. Рёбра, глаз, спина... Как же всё ныло, Господи. Ещё и этот ублюдок добавил, чуть не сломал пальцы, и из-за него, возможно, Фута подхватил заразу. Голос Шидо заставил поднять голову. Действительно, только номер пять заботился о слабом и беспомощном Футе. Пусть и опоздал. — Фута, мне жаль. Можно тебя осмотреть? Жалость уже ни к чему. Он усвоил урок: больше никогда не подходить к Микото и вообще забыть о его существовании. — Всё в порядке, — как от сердца оторвал. Внутри всё кричало: «Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста. Пожалуйста. Я больше не могу». — Как там Махиру? — Не беспокойся, ничего не случилось. Отчасти Фута сам виноват, что доверился. Знал же, что ничего хорошего не выйдет, но Микото так уверенно и правдиво притворялся добрым, а теперь его натянутое дружелюбие скрипело на зубах и бурлило в животе. Не надо было приближаться. Но кто же знал, что он нападёт? Что у него в голове самый что ни на есть тихий омут? — Нужно поговорить. Я всё объясню. — Про Микото? — Шидо кивнул, меняя перчатки на новые. Запачкался об эту тварину, небось. — Да я уже понял, что он мудак. — Понимаю. Это не твоя вина. — Шидо пытался уверить в обратном. Фута не хотел спорить — в горле по-прежнему першило, а на душе кошки скребли. Промолчал. — Ты молодец. Ну вот как не вовремя. Похвала настолько смутила, что Фута натянул капюшон и скрыл под ним лицо. Если бы отец его так же хвалил, однако он требовал много от брошенного на произвол судьбы ребёнка. Который остался совсем один в холодной тюрьме. — Я не психиатр и даже не психолог. — Шидо недолго разгуливал рядом; Фута видел лишь его ноги и обувь, которые теперь напоминали о нескольких минутах унижений. Нет, Шидо тут не причём... Он не виноват. — Я не помогу Микото. Он чем-то болен. «Конечно, ублюдством». — Он не вспомнил моё имя, — нашёл силы заговорить, несмотря на жжение во рту. — Будто другой человек. — Я этого и боюсь. У него амнезия, он даже иногда меня забывает. — Верно. Он же назвал Шидо «долбанным врачом», и Котоко «сукой». Непонятно, было ли это в порыве гнева, или Микото вправду забыл, как их зовут. — О чём вы говорили? — Шидо остановился, и оба невольно переглянулись. — Я не буду осуждать. Мне важно, чтобы ты высказался. Нет. Нет желания возвращаться туда... Какая разница, о чём они говорили? Фута боялся соврать, боялся сказать что-то лишнее, потерять расположение ещё одного взрослого. — Я просто... Я просто сказал правду, — он обнял дрожащие колени, желая наконец исчезнуть, слиться с белыми стенами тюрьмы, что медленно начинали сводить с ума. — Сказал, что он мне не нравится. — Так. — И затем он ударил меня. Заставил есть с пола... И угрожал. Дальше не мог выдавить ни слова. Тошнило. Хотелось выблевать таблетки обратно. Даже не мог понять, почему трясло, почему по-прежнему в глазу стояла пелена, а в ней, как в тумане, виднелись бесчувственные глаза и оскал, как у демона. Если из-за этого чудовища Фута передознётся лекарством... Шидо опустился перед ним на колени и попытался успокоить, будто совсем маленького ребёнка. Стыд какой: разреветься перед врачом. И сам не заметил, как спустя минуту сдался и уже сидел в заботливых объятиях взрослого.