Справедлживость

Фута старался не избегать других заключённых. Редкие мгновения, когда он мог в одиночестве гулять по тюрьме, ужинать, принимать ванну теперь казались невозможными — рисковал наткнуться на Микото. Шидо позволял ему слишком свободно гулять, хотя знал, что ничем хорошим это не кончится; однако просил Футу держаться ближе к остальным, хоть к Котоко, как бы он её не боялся. В отличие от номера девять она не нападала на всех подряд. Несколько дней Фута думал, вправду ли это было случайно. Вправду ли Микото накинулся на него просто потому что не вспомнил, или Фута «удачно» попался под горячую руку? Или изначально был целью этой твари? Ибо никто больше не жаловался на него, не замечал странное поведение, да и Микото действительно с того раза словно пришёл в себя: здоровался и спокойно общался, будто и не помнил, как недавно унизил Футу. Бесило. До боли в груди бесило, что ему ничего не воздалось. Микото продолжал как ни в чём не бывало говорить с заключёнными, посещать Шидо и иногда обмениваться с Футой парой слов. Как ему вообще хватало совести смотреть в глаза и улыбаться? Но Фута делал то же самое. Не хотелось снова разозлить. Снова согнуться от боли, и, может, никогда больше не встать. В конце концов он виноват, что разбудил в Микото настоящего зверя. — О! Попался! — единственный глаз закрыла тёплая ладонь. Фута замер, боясь шелохнуться и подать какой-либо признак жизни, чувствуя липкий взгляд на спине. — Шучу! Испугался? Глубоко вздохнул. Собрался с мыслями. Хотел бы развернуться и врезать, но Шидо отругает. — Не делай так больше. — Фута поправил полотенце на бёдрах. В душевой было ужасно жарко, но взор Микото словно посыпал ледяным градом. — Ну-ну, Фута. — Показал целую руку, покрытую ссадинами, и лукаво изогнул бровь. — У тебя только левый глаз, а у меня — левая рука. — И чё? — Его тупость бесила даже сильнее, чем раньше. Дураком прикидывался, что ли? — Не напоминай, а. Мало ему было издевательств от Котоко. Кто вообще решил, что шутить над одним глазом Футы — весело? Ответ очевиден, конечно — никто, кроме Микото, не мог похвастаться убогим юмором. — Ну брось, Фуфу. — Что ещё, блять, за Фуфу? — Лучше бы его имя навсегда забыл, честное слово. Но Микото его помнил... Подозрительно. — Тебе не нравится? Придумаю что-нибудь другое тогда. Ещё б он прозвища не давал. Сказал же, что не даёт их сложным людям и детям, вроде Амане. Фута даже готов смириться, что его принимают за ребёнка, лишь бы не слышать эти бестолковые попытки Микото подружиться. Однако куда приятнее видеть его в привычном настроении, сияющим от счастья, чем мрачным и безжалостным. С банкой таблеток в руках. — Не придумывай ничего! Я Фута, ясно? Фута. Каджияма. — Процедил сквозь зубы и схватил первый попавшийся шампунь с полки, даже гель для душа забыл. Но не пойдёт обратно, чтобы не видеть надоедливого Микото. — Да ладно! Почему ты такой злой?! — Просто злой, отвали. — «Моя б воля, я б тебе глаза выцарапал, сука». — Можно хоть спину тебе потереть? Фута не поверил своим ушам. Надо было держать обиду при себе, однако этот ублюдок... Так и просил, чтоб его ударили, или что? Что с ним не так? Он вообще не помнил, как побил Футу и заставил есть с пола? Не помнил, как оскорблял? Или притворялся, что ничего не было? А теперь просил потереть спину. Микото. Футе. Звучало по-гейски, мягко говоря. И очень стрёмно после всего случившегося. — Ко мне ты и близко не подойдёшь. Бесят твои гейские замашки. — Гейские?! С чего бы? С самого начала Фута подозревал, что есть в нём что-то такое. Кхм. Такое. Прилизанный мальчик с крашенными волосами, курящий вейп и поддерживающий «девчачьи» разговоры — для Футы звучит ужасно. Ему в целом всё равно, какой ориентации окружающие, он сам не определился и в ближайшее время не планирует. Но пусть Микото будет добр сходить нахуй во всех смыслах и ни на метр не приближаться к Футе, неважно с какими помыслами. Впервые легко себя чувствовал в общественной душевой. Ну, как общественной — мужчин тут всего пять, не особо много. Фута стеснялся показывать костлявое тело и постыдные синяки, оставшиеся от побоев; но стеснение — не такая уж большая цена за безопасность, которую он чувствовал рядом со взрослыми и, что удивительно, рядом с Харукой. — Так ты объяснишь мне, почему я гей? — вопрос повис в воздухе неловким молчанием. Фута краснел уже не от пара в душевой... И почему ребята так странно на них смотрели, будто застали ссору любовников? —...Потому что. Заткнись. О, чёрт, он неисправим.

***

Перед глазами плыл туман, что постепенно рассеивался. Казалось, Фута вправду видел... Полностью видел. Наконец мог видеть. Но не мог пошевелиться. Тело не поддавалось, рука скребла по полу, оставляя небольшие царапины и стирая ногти в порошок. Фута не ощущал ни боли, ни жажды, ни голода — только пустоту внутри и снаружи. Всепоглощающую пустоту. Шаги. Чьи-то шаги... Вскоре из белизны показались худые ноги — знакомые ноги в джинсах... И мягкие кеды с развязанными шнурками. — Значит, тебя оправдали? — послышалось над головой. Как бы Фута не пытался посмотреть вверх, не получалось поднять глаза. — Почему? Почему не меня? Не понимал. О чём говорит этот человек... Кто он такой? Старался вспомнить, но не мог. Наконец тот опустился на корточки, и перед Футой предстало безобразное лицо: чёрное, как бескрайний космос, где редко мелькали непонятные черты разных людей, глаза холодного цвета, и редко сменялись на кровавые штрихи и брызги. Неизменным оставалось одно: серьги в виде звёзд по бокам от причудливой картины. — Ты считаешь, что я виноват, да?! — крик искажался, словно под водой. — Ты меня ненавидишь. Все вы меня ненавидите. «Нет... Это не так». Фута собирался сказать хоть что-нибудь, заставить себя, но резко его пробила боль в глазах и пот. Проснулся. Посреди ночи... Вся простынь промокла, а сердце бешено билось, заглушая шумы вокруг и голоса в голове. Приснится же такое... Фута даже и вспомнить не смог, что именно приснилось, но отчётливо помнил тяжесть в груди и гнетущую белизну, сводившую с ума. Белые стены, белый пол, белая одежда... Лишь синие джинсы выделялись на фоне этой мглы, и чёрное пятно вместо лица незнакомца. Незнакомца. Микото. Фута вскочил с постели, хотел собраться и пойти привести себя в чувства холодным душем, но ощутил на себе чужой взгляд. Томный, злобный взгляд. Не понимал, галлюцинация это или действительно кто-то наблюдал со стороны? Ни окон, ни решёток — неоткуда просочиться свету. Однако яркая полоса тянулась от двери, а затем внезапно со скрипом исчезла. Фута видел его. Это же всё ещё сон, да? Как Микото... Как бы он тут оказался? — Фута Каджияма. Каджияма Фута. — Он стоял у двери и поглядывал на ничего не понимающего Футу, однако разъясняться не спешил. Собственное имя с его уст звучало отвратительно, отталкивающе. Никогда бы не подумал, что возненавидит эти два слова. — Забавное имя. — Что ты тут делаешь? Он бы закричал. Он правда хотел... Но было бы бесполезно: рядом комнаты Харуки и Юно, а они вряд ли придут на помощь. Оставалось только говорить вежливо и лишний раз не ругаться — возможно, получится свалить. — Что я тут делаю? — он резко выпрямился и поправил сломанную руку, что явно не давала покоя. Так ему и надо. — М-м, даже не знаю. Никак из головы не выходишь. — С чего бы вдруг? — Фута осторожно убрал тонкое одеяло, уже собирался встать, но Микото вдруг дёрнулся с места. Пришлось сесть обратно и замереть. — Нравлюсь тебе? — Мне ни разу. Но что-то такое в тебе есть, — голос звучал как обычно спокойно, до жути спокойно. Микото убедился, что дверь плотно закрыта, и неспеша подошёл к Футе. — Что-то такое гадкое... И приятное. — Так ты уж определись. — «Блять. Блять. Уйди, чудовище». От волнения перебирал пальцами, и Микото, похоже, заметил. — Нравлюсь... Или нет. — Не решил ещё. Поможешь? — С чем? — Ну, знаешь. Тут так скучно. — В темноте Фута разглядел, как тот наклонился — их лица оказались слишком близко, но нельзя было отстраниться. Нельзя было плюнуть ему в рожу, как бы не хотелось. — Ты нравишься ему. Очень нравишься. — «Кому — ему?» — Но он не знает, взаимно ли это. Понимаешь? — Не совсем. — В уголках глаз сверкнул безумный блеск. — Ну, в смысле... Я не понимаю, о ком ты говоришь. — О Ми... Обо мне, конечно. — И что ты предлагаешь? О, нет. Всё шло к одному. Не зря Фута подозревал, что с самого начала у Микото были подозрительные планы; постоянно прилипал и искал способ сблизиться, остаться наедине. Однако намёки проходили мимо недогадливого Футы. Микото по-своему выражал привязанность. Но всегда совершенно невинно: делился едой, помогал, поддерживал, когда Фута страдал от боли в груди. Ни разу в его действиях он не видел чего-либо романтичного, не говоря уже о грязном чувстве, что обычно называют «похотью». Животное, отвратительное чувство. Даже думать противно. Что теперь делать Футе? Он раздумывал над тем, чтоб сбежать прямо сейчас, но застыл, когда снизошло осознание. Понял, что его просто так не отпустят. Микото с минуту молчал, поправляя растрёпанные волосы, однако, скорее всего, размышлял, какое наказание сегодня достанется жертве. — Что я предлагаю... — Выдохнул он. Вмиг толкнул Футу на кровать и залез сверху, прижимая того к твёрдой подушке — удивительно, откуда столько сил в одной руке! — Утоли мой интерес. — Прекрати! — Как бы он не упирался, не пытался оттолкнуть — тщетно. И закричать не мог... Помнил, что ему глаз выколют, если хоть пискнет. — Если ты злишься на меня, прости, правда! — Не злюсь. — Микото вытащил подушку и бросил рядом — видимо, на случай, если пригодится. Под головой Футы только белая простыня, что он сжимал в дрожащих руках. — Но ещё раз спрошу: я тебе нравлюсь? — Да. Да, нравишься. — Это всё ложь. Он ненавидел Микото всеми фибрами души и хотел избавиться, сжечь его к чертям и смотреть, как его труп догорает в тёмную ночь. — Прекрасно. «Что, сука, прекрасного?» Хотелось закрыть глаза и проснуться уже утром. Не чувствовать боли в рёбрах и голове. Но ещё больше Фута боялся вообще не проснуться, если сейчас позволит себе отрубиться; каким бы унизительным всё это ни было... Он обязан вытерпеть, чтобы уйти целым и невредимым. Обязан слушаться. — И что теперь...? — Фута нарушил тишину. — Мы ведь не враги больше, да? — Глупый, какой же ты глупый, — он резко, но тихо рассмеялся и потрепал мокрые волосы, убрав чёлку с лица. Фута отчётливо видел его ехидный оскал. — Мы и не были врагами, сечёшь? —...Да, конечно, — всё ещё притворялся идиотом, когда внутри кипело от злости. — Конечно. Эм... А кто тогда? — Это ты реши сам.  Микото схватил его за воротник и приподнял, заставив Футу коснуться губ; попытался вырваться — не вышло. Во рту остался привкус кофе и крови — к счастью, не собственной. Рубец на светлой губе одновременно отзывался ликованием и тревогой внутри; маленькая победа, пусть и ценой расположения этого урода. Но его даже это не остановило — Микото облизал рану с каким-то невозмутимым любопытством. Как будто впервые на его домогательства посмели ответить. И ведь не попытался повторить — видимо, понял, что ему здесь не рады. Фута вцепился в плечи Микото, будто всеми силами хотел вернуть его милость. Думал, что ему не простят выходку. Думал, что на этом всё и кончится. Рёбра предательски давили и затрудняли дыхание, а Микото словно и наслаждался бредовым шёпотом и проклятиями у уха, на какие хватало сил. От него веяло лекарствами. Ужасно вонючим порошком, напоминающим тот обезбол — прожигающий насквозь, тошнотворный. Сигареты по сравнению с ним пахли розами. — Не трогай. — По спине прошлись холодные пальцы, ощупали твёрдые синяки; Микото словно знал, куда надавить, чтоб Фута зашипел. Фута осторожно отводил руку, но она тут же возвращалась на место. Микото не выносил никакой пользы для себя, просто трогая другого человека — ни возбуждения, ни удовольствия. Зато Фута знал, что он в восторге. Просто, блять, в восторге от того, как на нём ёрзает беззащитное, жалкое существо и всем видом умоляет оставить в покое, и лишь сильнее заводит. Он этого и добивался. Как же долго это тянулось. Фута попал в бесконечный кошмар, откуда был всего лишь один выход — смирение. Он полностью во власти конченного ублюдка, и отчасти сам виноват, что не сбежал раньше. Но он просто... Просто не хотел, чтоб его ударили. Приложили головой о стену, сломали руку. Не хотел снова выносить боль. Как и не хотел терпеть унижения. Да кому, блять, понравится, когда их лапает маньяк? Когда жизнь зависит от того, когда ты вовремя гавкнешь и обрадуешь «хозяина»? Покрылся мурашками, стоило Микото дотронуться низа. Неприятными мурашками. — Не бойся. Это же не больно. —...Тебе так нравится меня унижать? — С чего бы? Я же тебе нравлюсь. — «Ни разу. Никогда не нравился». — Или теперь нет? И ведь правду не скажешь. И не соврёшь. Промолчать? — Дай мне пять минут. — «Я бы не дал ни одной». — Не дёргайся, а то... Раздражает. Вот ублюдок. Оправдали Футу, а он чувствовал себя самым виноватым здесь. Вина разъедала даже сильнее, чем когда он узнал про самоубийство той девушки. Разве он достоин жить после всего этого? Нести на плечах пережитый позор, чужую смерть и изнасилование? Грязно. Как грязно. Из них двоих Фута оставался единственным невиновным и невинным, но при этом внутри всё раздирало от тревожных мыслей, а внизу покалывало от прикосновений. Хотелось исчезнуть. Насколько далеко зайдёт Микото? Ему же просто надо было преподать урок Футе, нет? Разве нет? Он и так не мог пошевелиться, томительно молчал, пока Микото гладил его внизу и целовал в шею. — Успокойся. — «Тебе-то легко говорить», — как бы Фута не шутил и не давил гадкую улыбку, холод по коже возвращал в тёмную действительность. — Одной рукой тяжело, знаешь ли. — «Смешно что ли, сука?» — Однако. Хочу посмотреть, как это делаешь ты. — А? Я?! — Микото снова повалил его и почти полностью предоставил самому себе. — Ладно, ладно! Если ты так просишь... Это всяко лучше, чем облапает Микото, хоть и остались липкие, омерзительные следы от его рук; в темноте Фута будто мог разглядеть грязные пятна на своём теле, помнил каждое место, куда дотянулись костлявые пальцы. Такое не забывается. Почему никто не мог прервать всё это... Весь этот кошмар. Почему это не могло оказаться кошмаром? Почему всё самое страшное происходило наяву? Почему именно с Футой? Он не хотел смотреть, отвернулся, закрыв единственный глаз чёлкой, и просто повторял то, что делал с собой наедине. Невозможно. Невыносимо больно. Руки дрожали, и, видимо, больше всего это расстроило Микото — главного надзирателя здесь и сейчас. Интересно, наблюдал ли за ними Эс? Знал ли он, что происходит в камерах заключённых? Или спал, не подозревая, что третьего вдавили в кровать и заставили так позориться? Тошнило от самого себя. Фута — мужчина, а его по меньшей мере уже дважды опустили в тюрьме. Потому что заприметили слабого и издевались, как могли: избили, изнасиловали. Хоть он и не мог назвать происходящее между ним и Микото «изнасилованием» — проникновения не было, и как таковой боли тоже, а всё равно тянет блевать от одной мысли. От похотливого взгляда и осточертевшего голоса. Намочил повязку слезами. Шидо не понравится. — Какой ты медленный. — Послышался лязг металла. — Я не хотел этого, но. «Но»? Микото правда не собирался изначально заняться сексом? Или очередная ложь? — Я сам... — Да-да, конечно. И всё равно поступил по-своему: сгрёб руку Футы и заставил себя потрогать. В ладони теснило, а между пальцев чувствовались набухшие вены. Фута не хотел смотреть, но, блять, это всё равно не спасало — не мог смириться с мыслью, что трогал чужой член и тёрся о него. Однако его отвращение было до лампочки «надзирателю». — Да ты ж совсем не умеешь. Ты парень или кто? Конечно, он парень... Мужчина, мальчик, без разницы. Но почему-то сейчас чувствовал себя вещью, ковриком, о который вытерли ноги. Как и этот жалкий коврик, Фута не мог и слова против сказать.  Он виноват. Сам начал. Не стоило трепаться с Микото о всякой чуши. Не стоило вестись на поводу. Вестись на слащавый голос и не менее слащавую улыбку. Исчезнуть было мало. Недостаточно, чтоб избавиться от этого бремени. Так забавно, что Фута громче всех защищал жертв насилия, а сам не мог просто сказать «нет». Не мог отстоять свои права. — Перестань! — Фута вцепился в запястье Микото, и за непослушание его приложили о твёрдый матрац. — Чего взбесился? Не кричи, — сохранял спокойствие, стараясь никого не разбудить. — Забыл уговор? — Да плевать мне! — Не получалось освободиться хоть на секунду. Откуда в нём, чёрт возьми, столько сил?! — Вот как. Я тебя понял. Отпустил. Лишь на миг. Но Фута не успел сбежать; всё вокруг потемнело, к виску прилила кровь. Показалось, будто потерял сознание, но всё ещё слышал тихое рычание зверя рядом, пытался разглядеть хоть что-нибудь. Мозг плавился от боли, а по лицу стекало нечто тёплое, смешанное со слезами; Фута стирал, отчаянно моргал, и каждый раз всё впереди наполнялось густой кровью. Не понимал. Не понимал, что случилось... Отказывался верить. — Что? Не такой смелый теперь? — когда наконец удалось что-то разглядеть, в глазах застыл раздвоенный, словно потресканный, Микото, с размазанной кровью на костяшках и руке. Видение сразу же исчезло. — Ну-ну, Фута. У тебя левый глаз, а у меня — левая рука. — Я не вижу... Ничего, — последнюю надежду застилала краснота, а за ней — непроглядный мрак. Фута молился хотя бы увидеть Микото... Он его не выносил. От него тошнило настолько, что он еле сдерживался, вдыхая грубый воздух и чувствуя жжение в горле. Но больше всего сейчас он боялся не увидеть. Не увидеть даже этой отвратительной ухмылки... Хоть что-нибудь. Что-нибудь кроме крови. Слёзы будто наполняли раненый глаз изнутри и звенели в голове. — Мне казалось, ты вырубишься, — разочарованно протянул тот и вернулся к прерванному. — Так-то я тебе сильно вдарил. Конечно, блять, со всей дури... Котоко точно так же пинала его грязными берцами. Но он не ожидал, что Микото... Что Микото ослепит его одним ударом. — Ты собирался меня убить...? — Лучше бы действительно убил. В сто раз лучше, чем жить без зрения. Пусть Фута и всеми силами цеплялся за веру, что он не ослеп окончательно. — Ты... Ты правда убийца. А ведь... — Да. Я убил человека. — Хотел сказать, что так долго верил в его ложь. Но Микото даже не скрывал. Легко признался, будто не убил человека, а просто вынес мусор. — Убил, расчленил и искупался в его крови. Такой ответ устроит? — Конченный. — Верно. — Блять, и меня... Со мной ты хочешь сделать то же самое...? — Определённо. «Но откуда мне знать, что он не врёт?» Однако в такую ложь Фута охотно верил. В такое невозможно не поверить после того, как тебе выбили глаз. И как бы не растирал больное веко, не пытался проморгаться, ничего не спасало. Ничего не могло вернуть зрение. В то же время внизу живота тянуло; Фута понимал, к чему всё шло, и тут же дёрнул за рукав Микото, умоляя, чтоб тот прекратил. Отпустил его. Перестал мучить как плешивого кота. Но ладони всё равно в итоге легли на горячую плоть; на них остались липкие, вязкие капли, за которыми последовал тягучий вздох с уст Микото и — внезапно — благодарность. Ужасно. Микото сделал его виновным... Во всех смыслах. Фута испачкал руки об этого гнилого человека. И о себя. Не мог поверить, что даже от мучительной боли, от огня, что сжигал его, не оставляя и обугленных костей, был возбуждён. Был в состоянии продолжать. А Микото весело. Он получил своё. И хотя всё кончилось, он не спешил уходить, до сих пор нависал над своей жертвой и пытался отдышаться. — Как думаешь, кому из нас поверит врач? — Микото помог ему вытереть руку о подушку и, похоже, прикрыть наготу. — А, Каджияма Фута? — Иди к чёрту. Как этот ублюдок вообще мог обвинять Футу? Как вообще мог так шутить и произносить его имя? И так легко замарать его честь?... — О, мой спящий мотылёк, — погладил по щеке и осторожно коснулся больного глаза, стерев ещё одну каплю с ресниц. — Что же ты видишь в темноте? «Ничего... Ты оборвал мне все крылья, ублюдок».