Гость ночной

      Мрачные тени пляшут по ночной обители, угрожающими силуэтами скользят по старым стволам деревьев, на которых местами проступает мерцающий лунный свет, а Гермиона изнеможена в неустанном блаженстве и удушливой любви, ловит матовыми щеками блёклый свет и влажными зацелованными губами жадно хватает прохладу, в которой так тесно и душно, но пальцы неукротимо тянутся к бархату чёрно-чёрной мантии, стискивают её и тянут на себя.       Её Том напоминает живительную прохладу раннего утра, когда на горизонте ещё не проступила заливистая оранжевая заря, но противоречиво вызывает ощущение самого палящего в безоблачном небе солнца, нежно и одновременно болезненно прожигающего прямыми лучами её сбивчиво стучащее сердце, её разорванную в клочья неумолимо стенающую душу. Её Том настолько горяч, что Гермиона задыхается в ночной прохладе, стискивает коленями демона в боках и безустанно дрожит от его опьяняющей тягучей ласки, отдаваясь властным аккуратным касаниям ладоней, вызывающим мурашки по позвоночнику. Он испепеляет её прохладными губами, облюбовывает черты лица, посмеивается в чувствительные уголки рта, пальцами плавно скользит по скулам и спускается к плечам, мягко сдавливает тонкую шею и нашёптывает обольстительные слова, а Гермиона трепещет и измученно стенает — как сильно она влюблена, как же сильно она отравлена им и больна.       Он аккуратно убирает её влажные локоны с лица, упивается истомлённым видом, сквозящим умопомрачением, и с каждым мигом сильнее сдавливает в удушливых страстных объятиях, губами заглядывая во все потаённые области судорожно дрожащего в подступающей истоме тела — она так беззащитна и податлива, что сводит зубы. Сквозь томно прикрытые веки Гермиона время от времени замечает, как в пляшущем лунном свете поблёскивают белоснежные клыки.       Ей не страшно, а будто интуитивно, наоборот, желанно, чтобы её Том смог вкусить её и перекатить густую отравленную любовью кровь на языке. Ей до безумия хочется отдавать всю себя, лишь бы не прекращались мелькания рук и губ, лишь бы её Том без устали впитывал её любовь в себя.       — Кислые губы... — трепещет Том, снова и снова зацеловывая их.       — Ягоды, — тихо шепчет Гермиона, путаясь липкими от волнения пальцами в тёмных кудрях.       Совсем недавно он кормил её крыжовником, затейливо наблюдая за тем, как живо двигаются её пересохшие губы, впитывающие мякоть лесной ягоды.       — Терпкая душа... — мягко сжимая грудь, мелодично продолжает Том и блаженно смыкает густые ресницы, явно вслушиваясь в трепет.       — Твоя, — почти неслышно выдыхает она и сильнее стискивает его коленями, ощущая невыносимый жар в паху и снова содрогаясь от предвкушения.       — Сладкое сердце... — заискивающе тянет он, распахивая дьявольские тёмные глаза и впиваясь в её вертикальными пугающими опасностью и обворожительностью зрачками.       Гермиона испускает вздох, а затем переливчато смеётся, обвивая демона за шею и притягивая снова к себе. Он приподнимает её за бёдра с высокого пня и кружит, а затем опускает на землю и испытующе смотрит свысока.       — Я хочу тебя, — уже не в силах справиться с эмоциями, лепетом выдаёт она и стыдливо прячется лицом в складках бархатной мантии на груди, абсолютно не слыша чужого стука сердца, замершего в вечности, но отчётливо ощущая собственное, застрявшее в горле.       — Моя маленькая ведьмочка, ещё не разгорелась осень, — со смешком тянет он и зарывается в её роскошных волосах, благоухающих крапивой.       — Зачем нам осень? — не понимает Гермиона, блаженно закатывая от прикосновений глаза.       — Она красивая, как ты. Я хочу посмотреть в золотистой осени на тебя, — поясняет Том, а она ничего в этом не понимает, но доверчиво кивает.       Её Том — глоток необходимого воздуха.       Её Том — холодная, ранняя и подающая надежду на ласковое тепло весна.       Гермиона не вспоминает и не думает о том, что может происходить в деревне сейчас, пока они ютятся в закромах тьмы, открывающейся просвету белоснежной луны.       Её Том рядом и не причинит ей зла.       Ему можно доверять и она бездумно доверяется ему.

***

      Наконец Гермиона замечает, как солнце охладевает и намного раньше закатывается за горизонт, размываясь розово-розовым сиянием, предвещающим скорый приход Тома. При наступлении ночи он всё так же стучится к ней в приоткрытое окно, проникает в дом и тешит своим присутствием, сильнее и сильнее стискивая в объятиях, упиваясь её томными вздохами, изнеможёнными от любви чертами и доверчивыми, жадно оглядывающими его глазами.       Днём Гермиона с умиротворяющим спокойствием рассматривает иссиня-чёрные паутинки вен, в отражении зеркала изучает выбеленный тон лица, дьявольски пронзающие глаза и роскошно спадающие по плечам светлые кудри, совсем не замечая воспалённые белки и то, насколько тончайшей стала кожа.       Она себе безумно нравится, потому что похожа на них — её друзей.       И, как она поняла, они очень радуются позолоченной осени, опускающейся на их лес, окрашивающей лиственницы, берёзы и тополя в красивый цвет.       Гермиона и сама радуется наступающей прохладе, пёстрым краскам и рано уходящему солнцу, потому что осенью её Том наконец-то познает её, прекращая череду ночных агоний и неспокойных снов, проходящих в горячей истоме.       За всё лето томление так сильно вывернуло душу, так больно стиснуло сердце, что она то безутешно и беззвучно плачет в одиночестве, то умоляюще вопрошает по ночам, когда же он — её Том — перестанет сладко мучить её.       — Хочешь ли ты, чтобы я отпустил тебя? — каждый раз с тенью печали спрашивает в ответ он и показывает лукавую улыбку, при виде которой сердце снова устремляется в горло, будто желая выскочить.       — Никогда, — заламывая ладони, вдумчиво шепчет Гермиона и каждый раз размышляет над тем, насколько ей не в силах будет жить без него.       Она не видит ничего, кроме Тома, не слышит ничего, кроме заискивающих голосов его семьи, не чувствует ничего, кроме бархатных прохладных рук и губ, бросающих её в неугасимое пламя. Она живёт день ото дня им и не может вообразить, каково остаться без него.       Сменивший наряд лес так и манит бездумно блуждать в нём и встречать друзей, осыпающих её последними богатствами закончившегося лета. Кругом воцарилась тишина, лишь в далёком-далеке свистят об траву косы сельчан, о которых Гермиона больше не вспоминала и которых впредь не видела.       Цветы во дворике вянут, и Гермиона впервые задумывается над тем, насколько похоже, что вянет вместе с ними она — всё так же безрадостна днями, но расцветающая вечерами, подобно ночной фиалке, источающей самые соблазнительные ароматы. Она притягивает в свой дом ночного гостя и питает его своей одержимой любовью, на что в ответ получает умопомрачающие прикосновения, бережное отношение и полную защиту от любых посягательств возможных неприятелей.       Ей с ним очень хорошо — только с ним она чувствует, что жива.       Сентябрь уходит и уносит за собой тепло, сменяясь октябрём, холодными дождями и моросящей по лицу влагой. Не только внутри, но и кругом становится серо и уныло, лишь радуя глаз остатками пёстрых очертаний сырых деревьев, наряженных мокрыми золотисто-красными листьями, скоротечно опадающими на влажную землю.       Гермионе нужно готовиться к зиме: заниматься соленьями, прибрать маленький амбар, высушить травы, промолоть и расфасовать, а она не думает об этом, словно не помнит. Она живёт лишь мыслью, что ночь за ночью к ней приходит её Том и что однажды он обязательно заберёт её с собой.       Жизнь скучна и однообразна — она лениво тянется за ней, провожая острым взором холодный закат и встречая мерцающие белоснежные звёзды на иссиня-чёрном небосводе, а затем опускает взгляд на паутинку своих проступающих на предплечьях вен и рассеянно задумывается о том, что между прошлым и сейчас, между весной и осенью её будто разделяет целая жизнь.       Кем она была тогда и кто она есть теперь?       Она ощущает в жилах невыразимый и неназванный отравляющий яд, слабеет от его непредсказуемого действия, но во всём этом испытывает захватывающий и мандражирующий трепет, стискивающий горло и сердце, заставляющий в блаженстве и боли смыкать ресницы, пытаться дышать, но вместо воздуха вдыхать едкий, пропитанный одержимостью аромат.       Гермиона обнимает себя за тонкие хрупкие плечи, меланхолично покачивается и ловит пристально-задумчивый взор Джонатана, а затем слышит успокаивающий тон Абраксаса за спиной:       — Не мучай себя, сестрица. Осталось совсем немного.       Гермиона не понимает, как подрагивает, но в последние дни точно ощущает, как по венам разгуливает слишком концентрированный яд.       — Совсем немного, — эхом вторит она и рассеянно смотрит перед собой.       И ей в голову даже не приходит вопрос: немного до чего?       Она доверительно слушает их шелест оборванных фраз, сонливо смыкает ресницы, слыша вкрадчивую и заискивающую какофонию голосов подобно колыбельной, и расслабленно выгибает губы в безмятежной улыбке.       День за днём она не в силах уснуть — они её усыпляют. День за днём она забывает есть — они кормят её с ладони и наводят отвары, после которых ей становится не так зябко и бессильно. Они поддерживают ей жизнь, да только понимала бы она, как стремительно та утекает и гаснет подобно сгоревшей свече у них на глазах.       — Улыбнись, сестрица, посмотри на солнце, — затейливо просит время от времени Антонин, и Гермиона тускло улыбается, склоняя голову к плечу и переводя воспалённые глаза к розово-розовому горизонту, поглощающему далёкие оранжевые лучи.       Адам скучающе водит пальцами по её запястьям и вырисовывает сплетения вен, подсовывает корзину со смородиной и задумчиво проводит ладонью по своим красивым льняным волосам, а затем таит лукавую улыбку и переглядывается с молчаливым Фрэнком.       Гермиона верит, что они её любят и заботятся о ней, потому послушно выполняет всё, что ей велят.

***

      В груди так сильно давит, что Гермиона по-настоящему разучивается дышать. За стеклом ненастно и слишком сыро, разносится сильный лесной аромат, а она тихо хрипит и болезненно стискивает себя, ощущая, как же ей ломко и одиноко, безнадёжно и безутешно без её Тома.       Она неподвижна и безучастна, не зажигает в сумраке свечу и слушает звон капель осеннего дождя, барабанящего по крыше и окнам.       Гермиона не помнит, когда была в последний раз весела, но каждый миг проживает ради того, чтобы услышать другой характерный стук стекла — скоро явится он и, может быть, сегодня окончательно отравит её собой.       Она — уже не она. Она не просто влюблена, а по-настоящему неизлечимо больна.       И заискивающе улыбается, когда наконец-то слышит стук в окно — ночной гость снова наполняет жизнью её дом.

***

      Его маленькая ведьмочка — такая поначалу строптивая и энергичная, разумная и самостоятельная, а теперь безрадостная и ослабленная, покладистая и доверчивая — доведена до края. Том давно слышит её тихий хрип, молча наблюдает, как она горячая и мокрая ворочается в мятой постели, лихорадочно стискивает покрывало и не в силах уснуть, потому что думает о нём, все мысли о нём, все чувства к нему, всё её для него.       Ночь за ночью Том блаженно вдыхает источающие ею соблазнительные ароматы и упивается ими, инстинктивно стискивая острые зубы и каждый раз себя уверяя, что стоит протянуть с этим ещё — не передать ту гармонию эмоций, напитывающих его бездушное нутро, упоительно разнеживающееся от того количества одержимой привязанности и невероятно горячей любви, которое он вбирает в себя из маленькой ведьмочки, доверившейся ему. И чем дольше он её томит, тем сильнее насыщает себя и удовлетворяет врождённый сладострастный инстинкт. Но чем дольше он её дурманит, тем слабее и мертвее становится она — ни одному человеку не вынести то мощное и неколебимое чувство, со временем разгорающееся в отравленном сердце, какое вызывает очарование ночного демона. И Том тянет до последнего, страшась переусердствовать, чтобы без него это маленькое горячее сердечко не сломалось, не остановилось, с последним стуком не забрало безудержно полыхающую любовь, которая ему так чертовски нужна, что он представлял её вкус десятки или сотню раз.       Его семья помогает окружить её, следить за каждым её шагом, за каждым кровеносным ударом, чтобы следующий не стал последним и достался исключительно ему, а не прозвенел наполненным пылающей любовью в пустоту. Как долго он был голодным и скучающим и как долго ему было холодно до тех пор, пока он не нашёл её, способную притязательно любить и самоотверженно погибать. Гермиона его согревает, мягко нежит ему нутро, на что Том закатывает в удовольствии глаза и неукротимо жаждет ещё.       Её влюбчивая одержимость ему нужна — её маленькое полыхающее сердце исключительно его.       И в последнее время день за днём он размышляет над тем, как же она пережила вчера? Переживёт ли она сегодня? Увидит ли она завтра?       Его Гермиона очень стойкая и сильная — дожила до холодной осени, — но у всех людей есть предел.       И сомнения становятся бессмысленными, когда, просачиваясь через мрачные лесные владения, он встречает Адама и Джонатана, улыбчиво заглядывающих ему в глаза.       — Завтра она уже не сможет, — обманчиво грустно сообщает Адам и в удовольствие втягивает аромат полыхнувшего предвкушения Тома.       — Она мне нравилась, — скучающе добавляет Джонатан и медленно перекатывает голову набок, с тенью печали выгибая уголки рта.       — Не жалей: так или иначе и тебе в скором времени достанется другая, — хмыкает Том.       — Или Фрэнку, — добавляет Адам и тихонько смеётся, улавливая угрожающий взор Джонатана.       Том поддерживает смех и со спокойствием вздыхает: бесчисленное количество лет они держатся вместе, поочерёдно ведут одну и ту же игру и впитывают чью-то одержимость в себя. Пока остальные за последние пять лет сполна насыщались чужой любовью, Том, Фрэнк и Джонатан мёрзли в бесчувствии и одиночестве, выжидая ту, кто согреет. В этот раз жребий выпал Тому, потому последними оставались двое.       — На рассвете вернусь и решим, кому достанется следующая, — заключает Том, вежливо кивает и направляется к заветному дому.

***

      Это до умопомрачения восхищает, сводит зубы, согревает нутро, но в определённый момент гаснет и оставляет за собой отвратимую и неконтролируемую тоску.       Вечности слишком много, чтобы понять свою природу, в согласии сосуществовать с ней, видеть множество положительных сторон, но время от времени встречать разочарования. Стоит ли бессмертие такого? Том всегда был уверен, что стоит, и если сейчас его одолевает тоска, то под ворохом пыльного времени она обязательно оставит его, чтобы дать очередной повод замёрзнуть, ютиться в одиночестве, заставляющее инстинктивно найти ещё и ещё для того, чтобы согреть себя сполна, а затем снова тосковать. И так проходит вечный круговорот.       Возможно, так его род чувствует протекающее время и стремящуюся куда-то вечную жизнь.       А возможно, он излишне устал от бесчеловечности и всего лишь позволяет себе спутанные и утончённые порывы сентиментальности, чтобы раскрасить беспечно летящие мгновения мироздания.       И он жадно улавливает их, под прикрытыми веками вспоминая, как изнеможённо и раскрепощённо его маленькая ведьмочка гортанно стонала в его бархатных объятиях; как лихорадочно дрожала от сладкой истомы и не сдерживала от блаженства слёзы облегчения и безумства; как мёртвой хваткой вонзалась в его тёмные кудри и на ухо забвенно шептала про свою горячую и болезненную любовь; как неукротимо стучала разрывающимся крохотным сердцем и призывала им страстно обожать и вкушать её.       Она трепетала при виде него и мгновенно сгорала, изливая пылкую, отравленную им кровь, не обращая внимания на багряные разводы, стекающие по бело-белой коже, разукрашенной иссиня-чёрными паутинами вен. Она достигла своего совершенства, чтобы в определённый миг позволить оборвать свою жизнь, дабы его скучающая вечность с довольством бороздила время и просторы дальше.       Она самоотверженно позволила вонзить острые когти страстного хищника в грудь, растерзать и вырвать из неё пылкое, глухо и пытливо звучащее багряное сердце, наполненное разогнанной от эйфории и истомы кровью.       Она позволила на своих глазах, наблюдающих последний миг жизни, жадно сдавить его, облегчённо вонзиться ядовитыми клыками и в страстном безумии испить до дна.       По её оголённой спине пробежала дрожь неукротимого страха, а в тусклых обсидиановых глазах застыла невыразимая немая боль — она бездумно смотрела, как он жадно её пьёт.       Она заворожённо наблюдала, как он забвенно пожирает её одержимую, губительную, горячую и восхитительную любовь.       Том глубоко втягивает в себя привычные ароматы влажного леса, ощущает сладкий и дразнящий привкус недавно испитой привязанности на губах и распахивает веки, мгновенно фокусируя вертикальные звериные зрачки на мрачной округе своей обители.       Его встречает семья — они веселы и подвижны, дарят заискивающие улыбки и, подобно шелесту листьев, мелодично нашёптывают одобряющие и восторженные слова, в удовольствие упиваются его блаженством и яркими пёстрыми эмоциями. Том удовлетворённо оскаливается, невольно обнажая белоснежные резцы, и с любопытством вопрошает:       — Уже бросали жребий, кому достанется девчушка из деревни по ту сторону леса?       Будто в ответ Джонатан достаёт монету и отдаёт Фрэнку, с удовольствием принимающему её.       — Обратная сторона моя, — сообщает первый, на что второй согласно кивает и подкидывает монету.       Остальные с предвкушением наблюдают за тем, как та устремляется обратно в ладонь с ответом, а, завидев его, тихонько посмеиваются и бросают лукавые взоры на победителя.       — Как зовут нашу новую сестрицу? — мягко и вкрадчиво интересуется Том, склоняя голову набок.       — Лана, — улыбчиво и скромно отзывается Джонатан, но в противовес тону гривуазно покачивает ворохом соломенных кудрей, а затем самодовольно забирает из ладони проигравшего Фрэнка монетку.       Том тихонько смеётся, а после вкрадчиво шелестит:       — Хочешь, уже завтра напугаем её соседей оборотнями и окружим ей дом?       Тот задумчиво прикусывает нижнюю губу, скоромно отступая на полшага и опуская рассеянный взор под ноги, а спустя несколько мгновений поднимает заблестевший звериной манией и неукротимой опасностью взгляд, говорящий всей семье о том, что завтра в окно к Лане постучится он — её гость ночной.