«V»
26 июля 2023 г., 09:23
Гермиона тяжело поднимает веки, долго лежит без движений, а затем лениво поднимается и не видит перед собой ни черта.
В голову врезаются воспоминания прошедшей ночи, проведённой до расцветающей зари с Томом. Они томно и мучительно ласкались — у Гермионы кругом идёт голова; они тихо и затейливо шептались — подкашиваются ноги; они безукоризненно и уютно молчали — сердце больно упирается в горло; он обещал ей вернуться в следующую ночь — ей до темноты в глазах настолько хорошо, что ужасно плохо.
Она настолько безнадёжно влюблена, что без её Тома не привлекает воспалённые глаза ничто — не видит ни комнату, ни цвета, не чувствует ни стены, ни ароматы, не слышит ни хороводы, ни дуновения ветра.
В ушах лишь стук собственного израненного болезненной любовью сердца — оно призывает сидеть тихо, качаться вперёд-назад и терпеливо выжидать.
Весь вечер Гермиона то рассеяно осматривает комнату, то прохаживается по кухне, то наблюдает за далеко стоящим лесом в окно, то сокрушённо смыкает веки, едва выдерживая накатывающее чувство, безумно сводящее с ума.
Она — уже не она. Она больна. Она влюблена.
Без него она сходит с ума.
Но как только ночь забирает в свои владения землю и опускается на лес и её дом с сиянием страждущей луны, в открытом окне появляется её Том.
И как в первый раз её сердце сначала замирает, а затем неистово стучит и манит заострённый слух ночного гостя, из-за чего он властно обнимает, в горячий живительный поцелуй углубляет и гортанно чарующе смеётся, упрашивая поговорить с ним.
И ночь за ночью только этим Гермиона живёт. Что ни день — томление, что ни ночь — упоение.
Так проходит неделя за неделей: светлый день бездвижен, блеклый и совсем безрадостен; тёмная ночь заискивающая, яркая и сладострастная, — Том каждый раз её целует и мучительно дразнит, перебирает каштановые локоны и стискивает в бархатных ладонях, вкрадчиво нашёптывает и сводит с ума обольстительными улыбками.
А в этот раз хватает её за руку и зовёт за собой в безлунную ночь.
Они впервые покидают её дом — Том ведёт её в сторону леса, вновь и вновь потешая историями его вечности и по окончании одной в очередной раз вкрадчиво просит:
— Только живи, моя маленькая ведьмочка, живи.
А Гермиона не понимает, почему он так часто просит её жить.
Она потирает свои бледные руки и рассматривает тонкую паутину иссиня-чёрных вен на запястьях и прикасается к утончённой коже своего исхудалого лица.
Только ради него — её Тома — она готова жить.
***
Гермиона не отворяет дверь никому — сколько бы не стучались и не звали, а всё без толку. Она лишь заставляет себя меланхолично молоть сушёную траву, фасовать в мешочки и убирать в тёмный уголок. К концу августа Гермиона завешивает пыльные зеркала, по вечерам расчёсывает гребнем волосы и безрадостно вдыхает аромат крапивы, задумываясь о том, а нравится ли он её Тому? Ей до безудержного желания очень хочется теперь не только целовать бездушного демона, но и всецело им обладать. Эта мысль никак не может выйти из ума. Под последними лучами остывающего солнца Гермиона стала выходить из дома и снова наблюдать за сельчанами, лишь бы время скоротать, да убедиться, что её жизнь куда лучше, чем их всяческие заботы. У неё есть горячо любимый Том, у неё есть лес и дружелюбно настроенные обитатели в нём, и топот с воем оборотней её нисколько не пугает, а теперь, наоборот, напоминает ей о лучшем, что есть в жизни у неё. И каждый раз, когда мимо дома проезжает повозка или проходит случайный скиталец, стремясь пересечь лес, Гермиона на уточняющий вопрос легко уверяет по какой дороге тому или другому нужно пройти. Она посылает их на злосчастную тропинку в лес, где кормятся её друзья, а на следующий день, после сна выходя за порог, видит полную корзину то грибов, то ягод. Её Том доволен ею — его кровожадная семья наблюдает за ней издалека, одаривает растущими в лесу диковинными, сладко благоухающими цветами, и как только Гермиона прикрывает веки, то слышит бархатный шелест их заискивающих нашёптываний, вверяющих её, что она — их маленькая ведьмочка, покладистая и заботливая сестрица — им нужна. Она им нужна! За лето она узнала каждого из них по именам и нередко замечала за собой, как придумывала рифмованные слова и мелодично напевала себе под нос, перечисляя демонические, ласково и трепетно слетающие с языка имена. Иногда в середине дня к ней заглядывали Антонин и Фрэнк, которые однажды ещё по началу лета выводили её из леса, а теперь, наоборот, с лукавостью и озорством вызволяли туда погулять. Там её изредка встречал зеленоглазый демон со спадающими на высокий воротник мантии льняными волосами — Абраксас. Он тешился её реакцией на прислуживающих ему оборотням, что настороженно высовывались из зарослей и тяжело дышали, блаженно вдыхая человеческий аромат. — Они кусают и заражают? — интересуется Гермиона, когда любопытство наконец-то берёт верх над неистовым страхом перед возвышающимися клыкастыми и мохнатыми слугами её друзей. — Они кусают и пожирают, — коротко улыбается Абраксас и бросает на неё оценивающий взгляд, явно упиваясь отголосками боязни, затем дружелюбно берёт за ледяную ладонь, пристально рассматривает на запястье паутины иссиня-чёрных, слишком проступающих на коже вен и с оттенком печали продолжает: — Травница, которая не в силах излечить себя. Нам уже стоит переживать за тебя. Гермиона смотрит на бледно-бледные руки и не видит ничего беспокойного в том, что тонкие вены сильно проступают, пальцы выглядят слишком тонко и им постоянно холодно. Очень холодно. — Ты голодна? — неожиданно кто-то вопрошает за спиной, на что Абраксас коротким и величественным жестом отпускает оборотней и велит им уходить в чащу с глаз долой. Гермиона оборачивается, высвобождая свою ладонь из чужой, и с теплом в изнурённом взоре вглядывается в Адама, вежливо поклонившемуся ей. Его льдистые, обжигающие колким холодом глаза пристально следят за ней, и противоречиво им на красивых губах-бантиках расцветает лебезящая улыбка. — Нет, не голодна, — честно отзывается она. — А последний раз когда трапезничала? Гермиона задумывается и испытывает странное чувство, что не помнит когда. Несколько долгих мгновений она прикусывает губу и пытается разобрать, что делала сегодня, что происходило с ней вчера. И она не может вспомнить — всё слишком смутно, а кругом бархатная вуаль кромешной тьмы, в которой мелькают сердцем любимые силуэты и блеклые, слепящие огоньки. — Вчера Джонатан оставлял тебе лисички да опята — отварила? — не отстаёт Адам, щуря глаза и делая шаг ближе. — Я... я не помню, — пристыжено признаётся Гермиона, и стоит ей опустить притуплённый взор, как тот хватает её за руку и ведёт куда-то в глушь. Они беспокоятся, но о чём здесь беспокоиться?.. Ей кажется, вдвоём они скользят бесконечно долго — никакие деревья она давно не узнаёт, сколько бы не блуждала с кем-либо из демонов, ни одна поляна не привлекает взор, сколько бы ей не показывали, где растёт то или иное. Только по-прежнему слышит гулкий стук сильно привязавшегося к ним сердца — оно поёт, трепещет и взывает следовать за ними. Адам собирает для неё полынь и багульник, ловко приминает пальцами траву, складывает в мешковину и на каждый вопрос слышит растерянный ответ: — Я не помню. Он кормит её с ладони мгновенно собранными ягодами, провожает домой и наказывает заварить в ступке отвар, обещая, что вечером к ней придёт кто-то другой и проверит. Гермиона заворожённо кивает и заходит в дом, а после не помнит, что происходило с ней потом. Она очухивается из прострации лишь в тот момент, когда кто-то слишком настойчиво и громко барабанит в её дверь. А после слышит давно забытый голос Гарри — в прошлом её друга.***
— Гермиона, открой! Я знаю, что ты дома! Открой! Она издаёт сокрушённый стон и лениво перекатывается на другой бок — Гермиона обнаруживает себя в кровати, на мокрой подушке, со спутанными волосами и жарящими нутро полыхающими чувствами. Изнеможённые ноги подрагивают, а тело странно лихорадит, в глазах тёмным пятном расплывается окружающий мир, но, прикрывая веки, под ними видит согревающие душу силуэты: вот они окружают её величественные стражи впятером, а лицом к лицу он — её Том. — Гермиона! Гермиона Грейнджер! Открой дверь сейчас же! Пошатываясь, она поднимается с постели, опускает на плечи бархатную чёрно-чёрную накидку, подаренную ей её Томом, и проходит к двери, отпирает щеколду и щурит глаза при виде Гарри. Он будто не похож на себя — Гермиона его почти не узнаёт. Тем временем Гарри застывает и расширившимися глазами прямо смотрит на неё, приоткрывает, как задыхающаяся рыба, рот, но не в силах вымолвить слово. — Тебе нужно помочь? — сухо вопрошает Гермиона и буквально ощущает, как её взор заостряется, а в груди вздымается неукротимая раздражительность, напоминающая о том, насколько сильно её жизнь отдалена от обычной человеческой, а в разуме неугасимым неистовым огнём вспыхивают рваные эпизоды какой-то прошлой жизни, где над ней смеялись, её оскорбляли, о неё сквернословили, прочь гоняли вилами и ядовито обвиняли в колдовстве и сумасшествии, а в последний раз накидывались на неё и её дом, клевеща, что она якшается с упырями. И от всего этого ледяные ладони сжимаются в кулаки, а Гарри возвращает себе дар речи и ошеломлённо выдаёт: — Господи, что с тобой? Ты превратилась в упыря?!.. А после он снова теряет дар речи и, спотыкаясь, пятится назад. Гермиона хмурится и не сводит прожигающий взор с незваного гостя, без интереса наблюдает за его побегом, а затем молча захлопывает дверь. Проскальзывая в кухню, она задумчиво всматривается в пыльную графитовую ткань, затем осторожно хватается в неё и резким движением сдёргивает вниз, обличая зеркало в поблекшей раме. Гермиона делает к нему шаг, ладонью смахивает с поверхности пыль и липкую узорчатую паутину и впервые фокусирует ранее рассеянный взор на себе. Перед ней совсем не она, а будто кто-то другой. Лицо бледно-бледное и украшено едва заметной паутинкой тонких вен, исхудалое и заострённое, щёки впалые, скулы ярко выражены. Губы припухлые и вишнёвые — влажные, зацелованные, заласканные, облюбованные. Глаза чёрно-чёрные и блестят как у её Тома драгоценными обсидиановыми камнями, кажутся наполненными сосудами, из которых ядовитой графитовой дымкой парит смерть, а белки кроваво-красные, воспалённые, будто Гермиона не спала днями и ночами, неделю за неделями. И по высокому воротнику чёрно-чёрной мантии скатываются выцветшие светло-каштановые красивые кудри — она безусловно величественна. Она подобна им — её любимым друзьям. И сколько не рассматривает себя, а откровенно любуется, заискивающе улыбается. В дверь снова барабанят и очень сильно барабанят, а за окнами слышатся выкрики и негодующие голоса: — Гермиона! — Ведьма! Ведьма!.. — Она околдована!.. — Да успокойтесь вы! Гермиона! — Она с упырями!.. Гермиона отворачивается от своего отражения, поправляет на плечах накидку и оглядывается по сторонам. Ей снова придётся защищать себя. Она хватает вилы, которые с последнего использования уже давно покрылись паутиной, подпирает у двери и бесстрашно готовится отворить щеколду, но сзади её останавливает вкрадчивый шёпот: — Отойти, сестрица. Отойди от двери. Гермиона спокойно оборачивается и видит в двух шагах от себя ночного демона, изучающе смотрящего на неё сквозь соломенные вихри густых кудрей. Ей становится более чем спокойно, потому она послушно отступает от прохода и таит в уголках губ признательную улыбку. Её друзья заботливы — им можно доверять. Джонатан проходит к ней, протягивает ладонь и, получив её, утягивает в спальню. Они молча пересекают её, и у окна тот легко перебирается через раму, а затем помогает ей перелезть и осторожно спрыгнуть на землю. Поправив подол мантии, Гермиона снова послушно отдаёт свою руку в чужую ладонь и спокойно обходит дом, где кричит разъярённая толпа — среди них она видит и Гарри, и некогда забытого Рона, и его сестру Джинни, и даже Лаванду, которая стучит по окнам прихожей и требует отворить дверь — все они её прошлые друзья. И все они безоружны — так и зачем они пришли? Чтобы убедиться в том, что она стала упырём? Джонатан останавливается, заводит её немного за свою спину, и Гермиона, потакая ему и ощущая защиту, замирает и из-за его плеча оценивающе вглядывается в неприятелей. И ей кажется, что они настолько слепы, недальновидны и глупы, что даже смешно — никто из них не обернулся, не додумался обойти дом, представить, что она может сбежать через задний дворик, например. Лаванда всё так же барабанит в дверь, Гарри зовёт её по имени и просит впустить, а остальные парни да девчонки что-то выкрикивают и затейливо переговариваются — все хотят увидеть Гермиону и удостовериться, что она стала упырём. Она сильнее выглядывает из-за плеча и с любопытством поднимает глаза на Джонатана — он неподвижен, как скала, настолько безынтересно и даже как-то лениво смотрит на происходящее, что ей становится ещё смешнее. Но стоит и тем потерять всякий интерес и перестать барабанить по двери и окнам, как кто-то наконец-то замечает их и мёртвой хваткой цепляется в другого, а тот подхватывает и дёргает ещё кого-то, после чего раздаётся девчачий визг: — Упырь! — Вампир! Гермиона тут же различает грудной, почти неслышный смешок Джонатана. — Вон она!.. — Она с ним! Девчонки испуганно пятятся, а парни высматривают её и настороженно переводят взгляды на вампира, затем обратно на неё. — Вам лучше молча развернуться и удалиться, господа. И больше никогда здесь не появляться, — глубоким тоном произносит Джонатан, продолжая хранить неподвижность и пронзать цепким взором каждого, из-за чего поочерёдно незваные гости то вздрагивают, то взволнованно сглатывают. И вроде те решились: голоса утихают, все парни отступают, как вдруг Гарри протискивается сквозь толпу и отчаянно кричит: — Вы не смеете изводить её! Отпустите! Отпустите её! Гермиона искренне удивляется, приподнимает аккуратные брови и не может не выйти ближе, чтобы посмотреть в глаза Гарри. Это так странно, что о ней пытается заботиться кто-то другой. Гарри думает, что они свели её с ума, и в этот момент почему-то хочется именно ему что-то объяснить, но неожиданно ей будто закрывают рот — в голове десятки слов, но абсолютно нет сил выкрикивать их. — Её никто не держит, — насмешливо тянет Джонатан и переводит на Гермиону мерцающий взгляд. — И у неё всегда был и остаётся выбор: быть с вами или быть с нами, не так ли? Она бесстрашно всматривается в стальные глаза демона, а затем в отчаянные глаза Гарри, делает осторожный шаг вперёд и без чувства сожаления с затейливой улыбкой отвечает: — Уходи, Гарри, и никогда не возвращайся. — Поттер, пошли! Считай, она погибла. Вернёмся с факелами и спалим весь проклятый дом к чертям! Твоей Грейнджер больше нет!.. — Гарри, идём! — Гарри! И Гарри послушно отступает назад, судорожно задыхаясь то ли от неверия, то ли от бессилия, а Гермионе кажется, что с его едва шевелящихся губ вновь и вновь слетает её имя. Ему следует уйти, но неожиданно он замирает и смотрит куда-то поверх двоих. Издалека раздаётся протяжный звериный вой, зелёный лес слишком громко шумит листвой, а парни да девчонки по-настоящему испуганно и визгливо кричат: — Оборотни! — ОБОРОТНИ! БЕЖИМ! Гермиона резко оборачивается и на фоне полыхающего оранжевыми красками заката видит пять величественных фигур, а по сторонам от них по меньшей мере дюжина оборотней: одни свирепствуют, другие завывают, а остальные сначала рысью пробегают по дуге, будто стремясь окружить, а затем переходят на хищную поступь, не сводя жёлтые угрожающие глаза с людей. Те со всех ног убегают, а Гермиона больше не может думать ни о чём, потому что наряду с её заботливыми друзьями стремительно приближается её любимый Том. Демоны так быстро пересекают поле от леса до дома, что когда они равняются с Джонатаном, Гермиона оборачивается и видит, как оборотни уже нагоняют людей. — Том? — выжидающе шелестит Абраксас, беспристрастно глядя в спину убегающим. Гермиона улыбчиво и безмятежно смотрит на Тома, который неспешно переводит на неё зачарованный взор, показывает насмешливую улыбку и едва заметно указывает головой, чтобы она посмотрела вдаль. Она послушно отводит от него глаза, всматривается, как визгливо кричащие селяне со всех ног бегут по полю от загоняющих их в кольцо оборотней. Спустя несколько мгновений Том тихо шепчет: — Пусть нападают. Краем глаза Гермиона замечает резкий жест Абраксаса, и, как по команде, оборотни словно срываются с невидимой цепи, кидаясь на беглецов. Раздаются дикие страшные в своей силе крики — пара девчонок оказывается в когтистых лапах, раздирающих их в клочья, кто-то из парней уже надкусан и что есть мочи воет до сорванного голоса. Гермиона не контролирует себя и делает несколько шагов вперёд, приоткрывает от увиденного рот, но не знает, что чувствует внутри. Несколько мгновений она загипнотизировано всматривается в происходящее, а затем снова хватает себя в руки — стискивает плотно губы, хмурится и щурится, сжимает ладони в кулаки, а затем прикрывает веки, насмотревшись, и обратно поворачивается к демонам. Их очертания отчётливы и устрашающи на фоне почти зашедшего за горизонт солнца. И все смотрят только на неё, чего-то выжидая. — Тебя больше не побеспокоят, — наконец с вызовом произносит Антонин и дарит ей привычную озорную улыбку. Гермиона приподнимает голову, наполняясь неукротимым восхищением и нежно обжигающим теплом, и мягко улыбается каждому. — Ведите их в деревню — каждый должен забыть к ней дорогу, — вкрадчиво приказывает Том, резко окидывая свою семью решительным взором, а затем затейливо смотрит на Гермиону и призывно протягивает ладонь: — Идём, моя маленькая ведьмочка, со мной. Она вкладывает свою ладонь и, не спуская с красивых очертаний восторженного взора, следует за ним — за её Томом.
