Seventeen

Вару никогда ничего не загадывал. Не задумывал много денег, когда задувал свечи на торте. Не просил о счастливой жизни, когда видел падающую звезду. Не писал свои самые сокровенные желания на бумажке, которую принято сжигать под бой курантов и глотать вместе с шампанским. И это никогда не было связно с тем, что день рождения он праздновал крайне редко, лишь в том случае если мы скидывались и покупали ему торт из пятёрочки, а импровизированную свечку он задувал на огоньке зажигалки, даже на секунду не задумываясь о желании. Не было связано с тем, что Новый год Вару исключительно праздновал гуляя с нами и в редких моментах в гордом одиночестве, напивавшись дешевой водкой или мерзким пивом, по типу жигули или Балтика 3. Он не надеялся и на исполнение тех желаний, что случайно, в сильном отчаянии, загадывал, когда на часах встречались одинаковые цифры. Единственный раз в жизни, когда он действительно задумал себе что-то на будущее: дожить до восемнадцати лет. И сам же погубил первую и последнюю в своей жизни мечту. Вару не повзрослел. Не закончил девятый класс. Не отпраздновал совершеннолетие. Ни своё, ни кого-либо из нас. Мы больше не видели его ни в школе, ни на улице, ни на работе. Он словно все эти годы был призраком, который в любой миг мог просто исчезнуть, раствориться в пространстве. И вот в ночь четырнадцатого февраля этот миг настал. Нечитайло Вару в семнадцать лет покончил с собой в своей собственной комнате, передознувшись. Во второй раз. И этот оказался удачным. С его смерти прошло много лет. Кафе закрылось, мы выпустились из школы, у кого-то из нас даже появились семьи. А Вару больше не имел возможности расти вместе с нами. Он застыл в наших воспоминаниях дерзким и самоуверенным семнадцатилетним подростком с крашенными ярко-зелёными волосами, с проколотой, — вероятно где-то в подъезде лет в шестнадцать, — серёжкой в левом ухе, в неменяющейся чёрной толстовке и с дурацкими очками, что он никогда не снимал. Он запомнился нам таким, когда-то существовавшим. Он был, а потом его не стало и мы лишились возможности взрослеть вместе с ним, учиться в одной школе, работать в одном кафе, гулять в новогоднюю ночь с ним, ночевать вместе, когда Вару внезапно сбегал из дома, обнимать его на прощание, даже не подозревая, что любая встреча могла быть последней. По нему, кажется, никто кроме нас не грустил. Все просто состроили гримасы печали, будто им и вправду было не плевать. Моника, мать Вару, просто выбросила все его вещи с комнаты, которыe нам потом пришлось собирать под балконом или в мусорных контейнерах. Она выкинула все его детские фото, отправила на улицу его рыжую кошку. Cтёрла всё о нём, будто сына никогда у неё и не было. И тогда в квартире семьи Нечитайло Моники Марконис наступила тишина. Квартира номер 17 перестала быть нам такой родной, куда мы всегда забегали после школы, дабы забрать нашего вечно прогуливающего друга. Со временем Вару просто зачеркнули в классном журнале. А за его пустующее место, — последняя парта первого ряда, — пересадили новенькую из параллельного класса. И в школе снова всё встало на свои места, теперь уже без постоянных вызовов к директору одного и того же ученика-хулигана по поводу неудовлетворительного поведения. Всё наладилось своим чередом тревожных подготовок к экзаменам. Вару Нечитайло не стал чем-то большим, чем простая байка о ученике-наркомане, что покончил с собой. Он остался лишь мимолётным мгновением в нашей памяти, доказательства о существовании которого отображалось всего на нескольких дружеских снимках. Спустя столько лет, я порой вспоминаю про Вару и гадаю, как могла сложиться его жизнь, если бы он дожил до конца девятого класса. Никто из нас точно не знает почему именно тогда он решился на это. Нечитайло часто делал совершенно необдуманные, глупые поступки, будь то пойти к психиатру, будучи под веществами или напиться дешевой водкой, а после валяться по улицам Петербурга, названивая Пику с просьбами забрать его. Но... Самоубийство? Мы один раз спасали его от передоза в восьмом классе. Тогда он клялся, что это было совершенно не специально, честно говорил, что не хотел, просто не рассчитал. И мы верили. Верили, что такого больше не повторится, пусть и с трудом. Верили, что он никогда в жизни больше не возьмётся за любой порошок, травку, иглы, таблетки, — хотя сомнения не то что были, а били у нас через край. Верили, что он точно забудет о нездоровом образе жизни, — пусть это и было нереально. Единственное, во что мы все верили безоговорочно — наш Вару не суицидник. Верили, что тогда, в восьмом классе правда была случайность и никаких попыток суицида у него и в помине быть не может. И мы просчитались. В общем чате от него было множество странных сообщений, которые иногда даже казались нам прощальными, хотя таковыми и не являлись. Он часто просил прощения за то что вытворяет. И никто никогда не подумал бы, что это будет в контексте его последних слов. Однако, то внезапное "извините" в чате нашей компании ночью четырнадцатого февраля заставило усомниться нас всех и броситься к нему через несколько кварталов в одной только пижаме. Входная дверь хлопает. Пик прижимается к ней и медленно сползает на пол в неосвещённой прихожей, обнимая руками колени и утыкаясь в них подбородком. Ощущается огромная гнетущая пустота и непреодолимое желание разрыдаться в голос. Руки трясутся. Он сам не помнит как дошел до дома, как попрощался с компанией ребят и попрощался ли с ними вообще. Он помнит только его Вару бьющегося в мелких судорогах, а после реанимацию, долгое хождение из стороны в сторону и тихую фразу врача "Мы сделали всё что могли". Помнит как на его глазах развалились все, кто находился рядом с реанимацией. Вся компания вмиг рассыпалась, словно карточный домик или дорожка из домино. Посыпались друг за другом, закрывая лицо руками и даже не пытаясь утереть накатывающие, но явно не собирающиеся прекращаться слёзы. Чувство вины обрушилось ровно в тот же момент. В голове сразу всплыли все идиотские фразы, что он сказал на эмоциях, не подумав. — Пик, Господи, где тебя носит, уже глубокая ночь на дворе! — ругается мать заходя в коридор. Она хлопает по выключателю, лампочка в люстре слегка мигает и загорается, освещая комнату теплым ярким светом. — Это всё твой Вару, к которому ты вечно срываешься. Я говорила, что он не самый надёжный. Делисе молчит. Слёзы безостановочно катятся по щекам. Он растерянно смотрит то на маму, то на мебель, — состоящую из одной скамейки с кожаной обивкой и большого шкафа во всю стену с раздвижными дверцами, — то на книжный шкаф выглядывающий из его комнаты. Однако взгляд был такой, словно наступила кромешная тьма и он просто смотрит в пустоту, так и не зацепившись не за что взглядом. — Сынок, что случилось, дорогой? — тон сразу же меняется на обеспокоенный. Она аккуратно опускается на колени, дабы быть на одном уровне с ребёнком — Пик, пожалуйста, не молчи, расскажи мне. — Вару умер. — голос Пика дрогает. Фраза звучит слишком резко, он произносит это словно для себя, дабы принять как факт, как должное. Что вот еще пару часов назад он был, а тут вдруг его не стало. Повисает тишина. Он слышит, как сильно стучит его сердце. Так сильно, что кажется ломает рёбра и они начинают царапать изнутри. — О боже мой, Пик — с нежностью в голосе произносит Маргарита, поглаживает сына по плечу, едва его касаясь. — Какого чёрта вы тут разговариваете, видели сколько время на улице? — обстановку нагло обрезает мужской тяжелый бас. — Крис, иди спать, пожалуйста. Я скоро подойду. — Пик, ты плачешь что ли? — опустив взгляд резко произносит отец. — блять, Рита, я говорил тебе, что все его книжки до добра не доведут. Сначала длинные волосы, он их в фиолетовый красит, потом с каким-то неформалом oшивается. Теперь он заявляется почти под утро, весь в слезах! — Крис, что ты несешь? Иди проспись, я сейчас даже разговаривать с тобой не буду. — Да поверь, может он обкуренный! — Кристиан! — громко восклицает мать. — У нашего сына не стало друга, прекрати вести себя, как полнейший кретин. Пик их не слышит, в голове предательски начинают прокручиваться моменты с Вару. Его звонкий смех эхом отдаётся в мыслях. Глаза начинают слезиться ещё больше, губы подрагивают. Дышать становится невыносимо трудно. Он жадно глотает ртом воздух, сильнее прижимаясь спиной к двери. — Боже, принеси ему воды, быстро, пожалуйста. — отец молча кивает и скрывается за дверью кухни. — Пик, ты меня слышишь? Мальчик мой, давай немного успокоимся. Делисе не помнит как доходит до кровати, вероятно с помощью родителей. На следующий день к нему подходит отец, извиняется за сказанное. Пик молча кивает, смутно помня даже само присутствует родителя в ту ночь. Он отказывается от ужина и просто лежит на кровати, поверх покрывала. Остававшись так на весь остаток дня. Пятнадцатого февраля классная руководительница приостанавливает урок химии и оповещает, что их класс снова терпит убытки. Однако, по большей части некоторые одноклассники выдыхают с облегчением, пытаясь скрыться за маской горести, будто им и вправду жаль. А Настя Смищенко молча смотрит в окно, не обращая внимания на замечание химички о наушниках в ушах. Вскрытие проводят через несколько дней. И уже девятнадцатого февраля все собираются на улице. Пятым, вместо Вару, приходит Пик. Компания кажется потрёпанной, у ребят красные глаза, вероятно от слёз, есть даже небольшие мешки под глазами. Они выглядят разбитыми. Перекидываются лишь тихим «привет», и вопросом «нашли кошку?», на который все кивают отрицательно, а после молча идут к месту, где должны проходить похороны. Моника стоит там не долго, холодно смотрит на закрытый гроб, а после почти сразу уходит домой. Священник не приходит, отмахиваясь, что отпеванием самоубийц не занимается. Бабушки и дедушки тоже не приезжают. До самого вечера стоять у могилы Вару Нечитайло остаются лишь пять человек. Единственные, кого он до конца дней считал настоящей семьей. И те, кого сам же он и оставил. Через месяц в классе проводят разговор о вреде наркотиков. Женщина-нарколог только начинает говорить, как Смищенко резко встаёт из-за парты и уходит прочь из класса. Классная руководительница пытается сказать ей что-то вслед, но дверь уже захлопывается за ученицей. За Настей уходит и Пик. — Они издеваются, да? — Не знаю, Насть. — вздыхает парень, смотря на падающий за окном снег в середине марта. Теперь день рождения Нечитайло не празднует никто. Никто больше не скидывается на торт, не ищет зажигалку, дабы задуть вместо свечи, не просят прохожих, чтобы те купили алкоголя. Ехать на могилу нет никаких сил, не физических, а моральных. На выпускной Пик приходит лишь потому что обещал матери. Глазами Делисе ищет ребят, которых сюда заводили явно под дулом пистолета. В помещении светло. Играет музыка. Кто-то даже плачет, вероятно от того, что заканчивает девятый класс и никогда больше не увидит своих друзей в стенах школы. Лица компании не выражают ничего. Так словно у них забрали последнее. Всё, что когда-либо у них было. Вару хотел пойти на выпускной. Хотел выпускаться с девятого класса, вероятно весело празднуя после это с друзьями, возможно даже снова напиться. Может хотел подшутить над кем-нибудь из одноклассников или позлорадствовать, что Кирилла на нём нет, пусть это было бы и аморально, но вполне заслуженно. Ребята получают аттестаты, но всё не заканчивается. Впереди остаётся еще два долгих года подготовок к решающим экзаменам. И никто не представляет, как это сделать. Как думать о будущем, когда в настоящем всё так, что и принимать за действительное не хочется. Как сдать предстоящее ОГЭ. И как, хотя бы на минуту, забыть чертового Вару Нечитайло. Который так резко появился у каждого в жизни. И так же быстро из неё исчез. Краски мира сгущаются и превращаются в одно серое месиво, которое и становится их новой жизнью. Жизнью после самоубийства Вару Нечитайло.