Seventeen

Вару было пятнадцать, когда он добровольно пришел в то, что сейчас называл кратко — ад. В этом месте из людей не делали святош, не пришивали им белые крылья. Наоборот, их вырывали, ломали, а самих людей в буквальном смысле сжигали изнутри. Вару рад, что наркотики имеют свойство стирать моменты из памяти. Он только "за" стереть себе все воспоминания о том, что там происходило. Забыть валяющиеся кучами друг на друге тела, — потому что на живых людей они уже не походили. Не помнить состояние ломки, когда он готов был спать с кем угодно и со скольки угодно подряд, воровать у матери, драться с кем попало, лишь бы получить хоть каплю такого желанного порошка, дабы мышцы не схватывала судорога, а желудок не сводило спазмом, когда внезапно начинает тошнить до такой степени, что вот-вот изо рта повалятся все органы. Рад был бы забыть грёбаного Кирилла, который и втянул в этот ад. В это болото, откуда выбраться было невозможно, можно было только идти на дно со всеми, надеясь утонуть, как можно быстрее и в лучшем случае безболезненно.

***

В заброшенном подъезде сыро и холодно. Зеленые, словно такие знакомые больничные стены, от пола до потолка исписанные непристойными надписями. Где-то слышно, как изредка пробегают крысы. Вечеринка уже давно прекратилась, сейчас же почти все либо ушли шляться по улицам либо, возможно, кто-то пошёл домой, если у него он ещё есть. А кто-то остался лежать на прожженном сигаретными бычками матрасе. — Ты знал, что я тебе ненавижу? — картинка перед глазами слегка плывёт, язык заплетается, но всё равно фраза выходит разборчивой. Губы Шевра складываются в кривую, ненавистную мне, усмешку. Он делает ещё одну тяжку, выдыхает табачный дым и только тогда тихо отчеканивает: — Безусловно. Я укладываюсь к нему на грудь, поправляю капюшон толстовки. Кирилл перекладывает сигарету в другую руку и аккуратно начинает поглаживать по голове. — Какая ж ты мразь, Шевр. Буду рад, если ты сдохнешь. — смотрю исподлобья. Глаза не скрыты очками, ведь я обычно не надеваю их с собой на подобные гулянки, ибо сам без понятия, что могу творить пока действие наркотика или крепкого алкоголя ударяет в голову. Сейчас я абсолютно открыт перед Шевром, словно книга, которую так легко прочитать, особо не всматриваясь. И это так сильно раздражает. — Мгм, как же ты жить без меня будешь? — продолжает Кирилл с тем же самодовольным тоном. — Пре-кра-сно. — проговаривая отдельно каждый слог, цепляю почти докуренную сигарету из пальцев Шевра и делаю последнюю затяжку. — Время покажет, Варуш. — Знаешь, — я начинаю разговор буквально через мгновение, совершенно спокойно, так словно только что не желал ему смерти. — Мы с тобой иногда напоминаем мне птиц. — Шевр не удивляется моей странной мысли и ассоциации, он привык, что под опиатами я могу нести всё что угодно. — Таких... Птиц с переломанными крыльями, что давно смирились со своей судьбой и молча, короче, отбывают дни на земле, больше не пытаясь взлететь. — я докуриваю сигарету полностью, она уже начинает горчить, и теперь просто кручу в руках выкуренный бычок. — Мы могли бы попытаться, Варуш, — спокойно говорит Шевр. Ненавижу когда он такой. Ненавижу когда строит из себя хорошего и, сука, всегда подстраивается под мои ебанутые мысли. А я ему верю. Верю, что меня слышат и понимают. — Однако, шанс будет только у меня. Если у меня хотя бы сломано одно крыло, которое все равно вскоре само по себе заживёт. То у тебя оба крыла в пизду, дорогой. Даже с чьей либо помощью у тебя все равно не было бы шанса. Увы, Вару, ты в этой яме навсегда. — Шевр криво усмехается, продолжая гладить меня по голове. В любое другое время я наверняка бы вмазал ему, за то, что он снова перегибает в словах. Но сейчас я не спорю. Лёжа на уёбском матрасе, пока я еле соображаю и валяюсь в отходнике от мефедрона, а Шевр просто пьян, то я понимаю, что Кирилл прав. Мне никогда не сбежать. Никогда не улететь и не выбраться. Я в этой яме навсегда. Навсегда буду лежать на этом уродском матрасе, что прожжён сигаретными бычками и обосан дворовыми кошками. И гребаный Шевр, как всегда, сука, прав. И как всегда, только у него есть шанс. Не у меня. Я прижимаю бычок к матрасу, его конец уже даже не теплый, чтобы хоть немного прожечь матрас, делаю это просто по привычке, и выкидываю его в сторону.

***

Дрожащими руками замок всё же поддается мне и оставив ключи в нём, устало толкаю входную дверь на себя и вваливаюсь в квартиру на ватных ногах. Мать кричит с кухни, но её слова лишь эхом раздаются в голове. Она кричит что-то недовольно, мол, что уже собиралась ставить идти свечку за упокой и что вообще не желала меня больше видеть. Остальные её слова мешаются в большой густой ком. Она резко замолкает, когда выходит в коридор и видит меня. — Пиздец... — с губ Моники срывается тихое ругательство, стоит только ей пересечься своим взглядом с моим. В обычное время я бы хмыкнул от подобной реакции матери, но сейчас у меня нет сил даже на то, чтобы улыбнуться. Кровь все ещё стекает с моего бедра, — после того как один из пьяных ребят взбесился и устроил поножовщину, — и по моим пальцам, оставляя капли на коврике в прихожей. — Мам, можно переночую сегодня дома? — Едва выдаливаю я, сам слегка пугаясь своего голоса. Он звучит хрипло и тихо. Мать застывает в проходе. Никогда не видел её такой. Я что и правда так ужасно выгляжу? Меня не было дома всего пять дней. Растерянный взгляд Моники начинает напрягать. Тяжело вздыхаю и шатающейся походкой, облокачиваясь обо всё что только можно, обхожу её и падаю на сложенный диван в гостиной, пачкая его кровью, за который мать меня после наверняка убьёт, и закрываю глаза. Она тяжело вздыхает и уходит в спальню. Вся боль, которая не была ощутима до этого, внезапно обрушилась на меня и я болезненно зашипел. Тело ломит так, что я задумываюсь над тем, а не сломал ли я себе что-то. Глаза начинают жечь, они ужасно пересушены, в глотке точно так же, ещё и неприятное, словно помойное, послевкусие. В мыслях мелькает лишь одно: "Лучше бы я сдох". Лежу так неподвижно некоторое время, но когда мысли берут вверх и я перестаю слышать что-либо кроме них, приходится дотянуться до телевизора и включить первый попавшийся канал. Хоть что-то. Желательно громкое и разговорчивое. Дабы заглушить все мысли и воспоминания об этом аду из-за которого я снова здесь, в этой ебучей квартире номер 17. Ближе к четырем утрам бегаю блевать от дивана к раковине на кухне, ибо до туалета банально нет сил идти. Кроме алкоголя я давно уже ничего не ел, поэтому после всего спиртного, что я пил, меня начинает рвать горькой желчью. Сгибаюсь пополам, когда в очередной раз сплевываю её в раковину и оседаю на пол, прислонившись к закрытым кухонным шкафчикам под раковиной. Меня ужасно знобит, голова раскалывается, а желудок скручивает острая боль. Вдруг телевизор резко выключается и слышится холодный голос матери: — Меня это заебало. Я звоню в клинику.

***

Такие как мы не устраиваем вечеринки. Это было лишь название. Оправдание или прикрытие, но больше подходит... Самообман, словно мы не наркоманы. Словно правда собираемся компаниями лишь для того, чтобы вместе повеселиться, танцевать под попсовую музыку из плейлистов незнакомых мне людей, пить эссу и курить одноразовые электронные сигареты с приторным ягодным запахом. Вместо этого мы курили марихуану, нюхали порошки, кидали под губу насвай, большинство кололи морфин или кетамин, смельчаки мешали его с экстази или принимали фентанил. Хотя со временем подобных смельчаков почти не осталось. Слишком быстро умирали. Это был наш мир. Мир, в котором ты не можешь вспомнить таблицу умножения на девять, но без проблем можешь назвать список наркотиков в алфавитном порядке. Мир, в котором начинаешь хорошо понимать абсолютно невнятную речь или самый кривой почерк, ибо сам разговариваешь и пишешь так же, потому что руки охватывает постоянный тремор, а из-за опиатов язык буквально не слушается мозга. Мир, в котором смерть не просто шла по пятам, а вела с собой под руку. Как скоро узнают о твоей смерти было лишь вопросом времени. Вчера ты ещё видишь человека, разговариваешь с ним, а сегодня со слухов узнаёшь, что он умер в туалете торгового центра, с затянутым жгутом на руке и шприцом в вене. Общаешься с девчонкой, твоей ровесницей, а потом случайно поднимаешься на крышу пятиэтажки, где мы в очередной раз собрались у кого-то на квартире, куда она отошла покурить и видишь, как наркоман, у которого внезапно снесло кукуху, забивает её насмерть тупым предметом, а после сам прыгает с крыши. Выходишь на открытый балкон покурить и вдруг встречаешь парня, явно перебравшего с веществами, что кричит, мол, покончит с собой, берёшь на слабо, а он и вправду срывается вниз, без секунды колебаний, оставляя после себя на асфальте лишь покорёженный ударом труп. И такое происходит часто, что со временем все они стираются из памяти. Все некогда знакомые тебе люди, образ которых я даже при всем желании уже бы и не вспомнил. Забываешь и ту забавную девчонку с ярко-малиновыми крашеными волосами, иногда лишь вздрагивая по ночам от воспоминания, как она смешала тримадол с водкой и кричала во всё горло, когда билась в предсмертных конвульсиях. Забываешь и того парня, что так и не успел признаться девчонке и так легко отпустил руки с перил, — единственное, что удерживало его от падания с пятого этажа. Но тот, кого я никогда не забывал, даже если бы очень сильно хотел — был Кирилл Шевр. Зимний вечер окутывает мир мягким покрывалом снега, который сверкает под светом фонарей, словно миллионы мелких звезд, упавших с неба. Холодный воздух наполняется свежестью, а легкий мороз заставляет дыхание превращаться в облака пара, которые растворяются в воздухе. Свет от окон домов излучает теплое сияние. За стеклом на первых этажах хрущевок можно увидеть, как семьи вместе наряжают елку, ругаясь над тем куда лучше повесить красный шар, рядом с синим или серебряным. Небо, постепенно темнеющее, окрашивается в глубокие синие и фиолетовые оттенки, а звезды начинают блестеть на черном бархате небосвода, хотя на часах показывает всего пять часов вечера. Раньше я любил зиму. Или нет. Я уже плохо помню что-то с того времени. Может это была обычная романтизация всей моей жизни, просто потому что он был рядом. Отлично помню лишь то, что впервые поцеловались мы в седьмом классе, в начале декабря. Не ссылаясь на мои воспоминания, зимой в Питере и правда красиво. Мы встретились у входа в парк. Медленно прогуливаясь по нему, делились своими планами на скорые зимние каникулы, смеясь и подшучивая друг над другом. Время словно остановилось, и все вокруг нас исчезло. Внезапно Кир остановился, ухватил меня за руку и потянул к небольшой горке, где дети катались на ледянках и ватрушках с небольшой ледяной самодельной горки. Со стороны мы были придурками, но.. Блять. Так хорошо мне не было, наверное, никогда. Смех наполнял воздух и раздирал мои легкие, когда мы катались вниз, раздирая об неровный лед подол курки. Мне было плевать как будет ругаться мать, мне было плевать, что в четырнадцать лет я сейчас похожу поведением на семилетку. Кирилл вел себя так же, совершенно не парясь, и я решал.. почему бы и нет? Я рухнул, когда вечер окончился кратким неловким поцелуем. Пока он поправлял мне шарф, то вдруг оказался непривычно близко, а после кратко притянул меня к своему лицу, кладя руки на щеки и быстро поцеловал. Был жуткий мороз и думаю Кир тогда не понял, что щеки мои розовели совсем не от холода. А сейчас что-то неприятное бьет внутри, когда я думаю об этом. Неприятное то, что я до сих пор когда вспоминаю это, то на мгновение могу всё-таки забыть о том, что было после и каким же ублюдком был на деле Шевр. Кирилл целует грубо, но я успеваю ответить и перехватить инициативу, развернув и вжимая его в стену, впиваясь и языком проталкивая глубже. Кирилл протяжно стонет. В один момент он все таки меняет наше с ним положение и прижав меня к двери ванной, опускается на колени. Я сжимаю его волосы в ладони, зарываюсь пальцами в пряди и сжимаю их, глубже вбиваясь в его глотку. Кирилл всё равно не против. Кирилл бьет не жалея. Разбивает мой нос, что из него кровь течет ручьем. Но я не обращаю внимания, ибо бью также сильно в ответ, что он сгибается от боли и шипит сквозь зубы. Кирилл обнимает аккуратно, почти не ощутимо, но внутри кажется, что у меня трескаются рёбра. Сглатываю ком в горле, сильнее вжимаясь в парня, чувствуя, что я не один. Что кто-то остается рядом. Кирилл смеется звонко, прикрывая рот рукой, когда я рассказываю ему какой-то анекдот услышанный от кого-то знакомого из компании, и назло запоминаю только чтобы рассмешить парня. Кирилл смеется с насмешкой, издевательски, когда я растерянно смотрю на него, в ушах стоит звон, а одноклассники продолжают кидать мне колкости, показывая всё своё презрение ко мне. Кирилл. Кирилл. Кирилл. Кирилл. Кирилл. Всё в моей жизни сгущается в непонятную, бесцветную, ничего не значащую массу. Кроме Кира. Он оставался всегда здесь. Всегда был рядом. И был для меня всем. А Кириллу… всегда было плевать.

***

Грею руки о тепло костра, ёжусь и жмусь сильнее в своей толстовке. Парни веселятся, травят байки, шутят. Мне нравятся такие редкие вечера, когда мы собираемся едва знакомой компанией где-то на природе, и просто так сидим, на поваленных чуть прогнивших бревнах, напротив едва разожженного костра на сухих ветках, курим травку и пьем Балтику 9. Сдвигаюсь немного ближе к Кириллу, кладя голову ему на плечо, а он лишь слегка приобнимает, не отвлекаясь от разговора с парнями. Тут вдруг из-под развалин какой-то заброшки, что была рядом с нами… слышится жалобное мяуканье. А после оттуда аккуратно, очень настороженно выходит худая грязная рыжая кошка. Один блондинчик из нашей компании присвистнул и с мерзкой улыбкой зачем-то захотел её взять, а она вдруг зашипела, отпрыгнула. — Да пацаны, забейте. Оставьте её. Дикий кот какой-то. — нехотя говорю я. — Да завались, зеленый. — отчеканили мне сразу из компании. — О, гляньте, а эта кстати баба! — блондин мерзко хихикнул, крутя её в руках, пока она вырывалась, царапалась и шипела. Она не подошла почти ни к кому из нас… но и не уходила обратно в развалины. А после она медленно подползла ко мне. Прыгнула на бревно, на котором мы с Киром сидели. И залезла ко мне на колени, ставя поочередно каждую лапу и выжидая несколько секунд, словно проверяя оттолкну я её или нет. Я не трогал, а она не боялась. Кирилл усмехнулся. — Ого, да мой парень прям укротитель диких кис. — все в компании рассмеялись, а я лишь молча хмыкнул. Позже, проверив те остатки заброшенного здания, откуда выползло животное - мы нашли ещё пару котят, вероятно её. Но уже мертвых. Их тела одинаково были размазаны на две половины. Видимо их придавило одним из обломков и лишь одна мать выжила. Даже когда уже под утро я собрался идти домой, кошка пошла следом. И не намеревалась отставать ни в какую. Так у меня и осталась моя Муся. Теперь вся зарплата с кафе уходила только на наркотики и на еду для неё. Порой только на её еду, если совсем не хватало. Мама никогда не разрешала завести мне никого, но про Мусю я даже не спрашивал. Как бы Моника не ругалась, как бы не пыталась от неё избавиться - я настоял. Я не знаю почему тогда она выбрала именно меня и не набросилась как на всех остальных парней. Может мы с ней были даже чем-то похожи, две сломанные судьбы. А вообще, может я оставил её тогда, потому что она чем-то напоминала мне Кирилла.

***

После расставания и после его смерти, мне начало казаться, что ненависть к Шевру была навязана. Она словно была лишь из-за того, что он ненавидел меня. Он просто злился и я отвечал тем же. Грубил и я в ответ. Может быть я никогда не смог бы ненавидеть его по-настоящему. Скорее я ненавидел себя. За то, что поверил Киру. За то, что оставался с ним так долго. За то, что был готов вернуться к нему даже сейчас. Всегда ненавидел себя, но уж точно не его. Может моей зависимостью были не наркотики? Может ей в самом деле всегда был Кирилл? Мне часто думалось, что все люди и их значимость в жизни - это просто привычка, без которой в конечном итоге все равно можно жить. Но моя привычка в лице Кирилла Шевра - стала невозвратной частью меня. То, без чего я бы просто не смог существовать.

***

Пьяно кричу. Надрываю глотку. Ору так, что мужчина с третьего этажа уже грозится выйти и переломать мне кости за то, что мешаю спать. Но мне плевать. Я ещё раз звоню в домофон его квартиры, и на этот раз мне открывают. Несусь как ошпаренный, сжимая в руке бутылку с остатками пива. Его квартира такая же как у меня, семнадцатая. Вваливаюсь в единственную открытую входную дверь, захожу как к себе домой. На пороге Шевр. Слегка сонный, в растянутой футболке и боксерах. — Гнида! — сразу злостно кричу. — Господи, Вару, тише, ты итак уже весь мой дом перебудил, пока кричал мне под окнами. Ты хоть представляешь, что со мной сделают родители, когда вернутся с отпуска и им об этом настучат соседи? — Да пошёл ты. Это все твоя, сука, вина, ты мне всю жизнь запорол, я… — не успеваю договорить, как меня скручивает приступ тошноты. И я сразу бросаюсь в туалет, блюю в первое, что попалось, в раковину. — Для этого существует унитаз, Нечитайло. — устало вздохнул Кирилл, прислонившись к косяку, стоя в дверном проеме. Он не злится, что я так нагло вломился к нему, не злится, что разбудил и его, и его соседей. — Тебе правда плевать на меня? — тихо шепчу, включая холодную воду и умывая слегка лицо. — Боже, Нечитайло, мы проходили это десять тысяч раз. Мы просто тусовались вместе, ни о какой влюбленности и речи не было. Мне все равно, мы расстались, смирись уже. И успокойся. — он подходит ближе, похлопывая по плечу. Я бы хотел, чтобы Кирилл оставался таким со мной всегда. Не тем гадким и насмешливым в какого он превратился после. А расслабленным, пусть и абсолютно безразличным ко мне. — Ты ни разу не думал о том, что было? Не вспоминал? Не скучал? — Нет. Это гром. Мой гром среди итак хмурого пасмурного неба. — Тебе нужно жить дальше, Вару. Да если бы я только мог, Кир… Вытерев рот, оборачиваюсь и жмусь к нему, сцепляя его в противном объятии. Кирилл вздыхает и прижимает меня к себе в ответ, так, словно я бездомная псина, а он просто добродушный человек запустивший животное в дом. — У отца ещё заныкан виски. Выпьем? — Давай. — закивал, но не отпустил. — Дай мне ещё минутку. — Как скажешь. — он медленно гладит меня по голове. Ненавижу Кирилла. Ненавижу свою любовь к нему. Ненавижу то, что он - моя любовь, но под ебаным названием «ненависть».

***

Запах спирта с процедурного кабинета и пресного супа, — состоящего из одной лишь картошки с морковкой, залитых кипяченой водой, — из столовой на первом этаже. Процедуры здесь лживые, психиатры просто лицемерные уроды. Здесь не лечат, а колечат. Ну конечно, мать сдала меня в первый попавшийся бесплатный центр. В первое время меня ломало жуть как, санитаркам приходилось порой ночами уводить меня вглубь наркологического центра лишь бы я не сильно мешал своими криками всем остальным спать. Холодные безжизненные больничные стены давят. Они мрачные, хоть и выкрашены не в серые или привычные зелёные цвета. На них даже нет веселых рисунков глупых зверей или персонажей мультсериалов, какие обычно бывают в детских поликлиниках, куда я ходил иногда с мамой. Еще до смерти папы. Это место мрачнее. Третий этаж выглядит как кладбище. Он тихий и холодный, хотя окон тут почти нет. Я ёжусь, по телу бегут мурашки. Сильнее кутаюсь в свою единственную черную толстовку, — которую и так очень ругали санитары и просили либо не надевать, либо засучивать рукава. Они словно думали, что я незаметно колюсь тут где-то, и иногда проверяли на наличие свежих шрамов от игл, — прислоняю голову к стенке и прикрываю глаза. Сижу на твёрдом стуле без какой-либо обивки. Санитары порой заходят ко мне в палату ночью. Только теперь за секс против моей воли я не получаю новую дозу. Я никому не говорю, потому что знаю, что не поверят. Да и смысл? Чем я лучше, если и так сдавался с рук Кирилла другим наркоманам в подъездах, лишь бы получить порошка? Как только главврач сообщает матери, что дальнейшее моё лечение и проживание здесь станет платным — в тот же день она собирает мои вещи оттуда и забирает меня.. И на этом всё. В тот же вечер после выхода из клиники, я звоню знакомому Гарри и покупаю мет .

***

Жизнь была быстрым течением, безбожно волоча меня за собой, а я просто молча поддавался ему и тащился следом. У меня почти никогда не был никаких мечт, планов, не было общепринятых норм и правил в голове. Я был… чем-то и ничем одновременно. Но… кажется, что-то светлое в этом куске дерьма, что звалось моей жизнью, было. Ребята. Единственные, кого я любил до последнего вздоха. Я был их проклятием. Пятном, тягостью, просто неподъемным морально грузом на протяжении всего того времени, что мы знали друг друга, а порой мне казалось, что знал я их всю свою жизнь. Они не говорили, что я мешаю, приношу излишество проблем или просто достаю их. Но я знал это. Мой характер, зависимость, некая неопытность по жизни приносили им хлопот и дополнительных расстройств в жизни. Я знал, что они разочарованы, знал, что в который раз подрываю их доверие и мне лучше будет перестать докучать друзьям и просто уйти. Оборвать все связи, сбежать, исчезнуть, а лучше умереть. Однако не мог. Они были для меня всем. Единственным, за что в этом чертовом мире можно держаться. Да, я был их проклятием. Но они были моим единственным спасением. — Урок математики был просто ужасен! — Что у вас случилось? — слегка обеспокоено спросил Ванг, глянув на Настю, мол «что такое?», а она лишь пожала плечами. — Я никак не мог уснуть. — фыркнул я. — Вару! — возмутилась Элина. — хорош нас пугать. — Ой, пугливые вы все какие. — Да серьезно, друг! Ты придурок. Я остановился, глянув на них с легкой дружеской насмешкой. — А вы типа нет? — Нет конечно, мы в отличие от тебя нормальные. Я лишь передразнил Элоизу, простым детским «бе бе бе». Но с ними всегда было хорошо. С ними я чувствовал себя правда живым. Я невероятно обожал Настю Смищенко, с её вечными эмоциональными выпадами или модными приговорами, за которые её ругали учителя, особенно химичка, мол, что одета не по форме. Я ужасно сильно люблю Элину Соколову, которая слишком часто закатывает глаза на все мои вредные привычки, но все равно остается рядом и готова поддержать в любой момент. Я ценил Элоизу Сову, с шуток про хлеб которой я до сих пор иногда хихикаю. И безусловно готов был расцеловать Сашу Ванга, самого лучшего парня, что мне повезло встретить. Вспоминая весь ужас, в который затащил меня Кирилл, то на меня часто накатывал страх. Не страх того, что мне снова придется вернуться в те заброшки, вернуться к постоянному употреблению и насилию. Нет. Я боялся того, что мои друзья хоть как-то узнают о том, что там происходило. Не хотел им такого, не хотел им такого друга. Но… видимо я и был рожден, чтобы быть ошибкой в судьбе всех моих близких. Особенно в судьбе ребят. И мамы.

***

Всю жизнь я был уверен в том, что мои родители никогда не любили друг друга и не чувствовали ничего. Был уверен, что мама была только рада избавиться от отца. Однако, после его смерти Моника так сильно изменилась, она не выкидывала его вещи, оставив их всех на балконе, со временем мы поменялись местами для сна, она перебралась в гостиную и отдала мне, как отдельную личную комнату, их общую спальню. Может я и скучал бы по той матери, что была у меня раньше. Если бы вообще помнил о той, какой она была. Но что-то внутри оставалось, тепло к ней и желание продолжать называть мамой. Любовь? — Бестолочь. Жалкое отродье. Если я сяду в тюрьму из-за твоего тупорылого мозга и этого ебучего, сука, порошка - я тебя задушу собственными руками! — кричала Моника, когда увидела меня под кайфом, валяющимся на полу в прихожей, через неделю после выхода из клиники. — За что мне такое наказание, скажи? Может ты ещё пойдешь и с крыши спрыгнешь, сдохнешь и оставишь меня, как твой бестолковый папаша? Давай, Вару, вперед, тебе же плевать на меня! Почему-то в тот момент мне захотелось возразить. Я медленно поднялся, еле соображая, но тихим шепотом, у меня все же вырвалось: — Мамуль.. Секундное молчание. И так редко зову её даже просто мамой, а тут… — Кто блять? Сука, не смеши меня. — кажется это только сильнее её злило. Но больше она не кричала, сбавила пыл и ушла в гостиную, не разговаривая до следующего дня. Моника редко была такой эмоциональной, к семнадцати годам я получал лишь холодные сухие краткие диалоги, что вечно сводили нас к ссорам. По словам что я когда-то слышал, но уже не помню от кого и когда — папа был ещё менее эмоциональным. Глупо. Я поступал всегда на эмоциях, никогда не умел сдерживаться, не слушал разум, всегда был слишком экспрессивным. Я всю жизнь был одной сплошной эмоцией. Словно забрал все, что не досталось моим дорогим родителям. Моя эмоциональность часто бесила маминых собутыльников, которые оставались у нас месяцами. Я был легкой добычей для них, возвращаясь домой выпившим и ослабленным, когда мама была на работе, а у них под градусом вставало. Их раздражало, что мои крики мог хоть кто-нибудь да услышать. Да только они почему-то не могли учесть, что всем просто было плевать.

***

А потом под охапку моего проклятия попал и Пики. Мой любимый глупый новенький, который плохо ориентировался в Питере, ужасно сильно любил читать, и всегда волновался за меня, хотя мы знакомы были всего ничего. Сейчас я бы очень хотел, чтобы именно Делисе был моим первым парнем. Был моей первой самой искренней и счастливой подростковой любовью. Даже если бы у нас не было будущего, я бы хотел, чтобы в мои четырнадцать лет — рядом был он. Пики не видел смерти, он читал о ней, он слушал рассказы своей мамы-нарколога о пропащих наркоманах. Его запугивали ими все детство. И вот, я. Его первая любовь. Отбитый семнадцатилетний наркоман. Он не был одним из тех, как Шевр, Гарри или Руслан. Он был как мои ребята. И это меня зацепило. Может, если бы тогда, в седьмом классе, я бы не купился на Кирилла… Вдруг, если бы я не изменил своего изначального решения в отказе дружбы с Шевром… Может все было бы хорошо? Может я не был бы отбитым наркоманом? Может мама все же приняла меня как сына и я не стал бы самым большим разочарованием для неё? Может у меня было бы будущее? Может мне просто не стоило рождаться? Честно, в своей смерти я искал такого желаемого спасения. Не только для себя, но и для всех. Глупость, мне так хотелось обрести свободу, выбраться из ада, что подарил мне Шевр, что совсем забыл… Самоубийц в рай не пускают. За два месяца до своего совершеннолетия, — единственное о чем когда-либо мечтал, — я заканчиваю со всем. Заканчиваю с тем, что было моей жизнью до этого. С тем, что было до самоубийства Вару Нечитайло.