Сладко-кислый малиновый

      Кожица у жимолости нежна, точно паучья паутинка. Стоит лишь случайно приложить чуть больше усилий, как она лопается под пальцами, окрашивая их во въедливый малиновый.       Сладко-кислый малиновый.       Липкий малиновый.       На этот малиновый слетаются пчелы, этот малиновый Джисон слизывает самым кончиком языка, потому что так вкуснее. И продолжает дальше обирать кустарник, иногда закидывая по маленькой ягодке в уже такой же малиновый рот.       Во дворе усадьбы удушливая жара, гудение цикад и щебет мелких пташек. У Джисона взмокла вся спина под тонкой белой рубахой и исцарапались щиколотки от кусачих веток.       Эти ягоды пойдут на морс и варенье господам. Джисон притащит их матери на кухню, и та ему за хорошую работенку нальет крынку холодного бодрящего молочка.       Джисон – душа подневольная, но чувствует он себя в эти минуты самым свободным на свете.       – Воруешь с господского стола?       Голос – липче и слаще жимолости. Губы, с которых этот голос льется – ярче её следов на пальцах. Шея, внутри которой этот голос прячется – тоньше, чем ягодная кожица.       – Как смею. Проверяю, достаточно ли ягода сладка для Вашей Светлости.       Джисон слепяще-солнечно улыбается, в спокойствии оборачиваясь от кустарника, словно бы не его только что поймали на горячем. Ли Минхо перед ним – статный и нежный. День ото дня лишь прекраснее, прекраснее гортензий, что Джисон окутывает заботой в саду, прекраснее вообще всего сада, всех существующих садов.       – Думаю, для пробы достаточно было бы и одной. А на воре шапка горит, знал?       Он обводит пальцем свой рот, намекая. Джисон понятливо оттирает тыльной стороной руки губы – они все мажутся в ягодном соке.       Его господин не злится. Только улыбается пухлыми губами – хитро, игриво, мягко. Джисон от этой улыбки жажду ощущает так явственно.       Господин подходит ближе, наклоняется, загребая кучку ягод из корзины, тут же пачкая белую выхоленную кожу рук. Джисон, не успев подумать, в неподобающем для слуги жесте перехватывает юношу за голое тонкое запястье своими грубыми руками.       – Господин. Не мытая же.       – Брось, Джисон. Ты же ешь.       – А я человек простой.       – А я твой господин.       Минхо вновь улыбается и наклоняется к своей полной ягод ладони, загребая их ртом. Джисон успевает заметить промелькнувший красный язык и запоздало выпустить руку юноши из хватки.       У его господина глаза лукавые, порочные, когда он протягивает свою ладонь с оставшимися на ней ягодками навстречу.       – Как-никак, накормить со своей руки хотите, как пса?       – Смеешь отказать?       А Джисон, конечно, не смеет. Под пристальным уверенным взглядом он наклоняется к аккуратной ладони и загребает жимолость ртом, позволяя себе на мгновение ощутить нежность кожи господина собственными губами.       Он бы слизывал малиновый сок с этих рук, как пес, он бы целовал костяшку каждую, он бы на коленях стоял под этими руками, если б они только смилостивились его по макушке потрепать.       Вопиющий грех, непозволительное поведение.       Но то, как вздрагивают ресницы господина от этого мимолетного, словно бы обманчивого ощущения мягкости чужих губ изнутри рук – то кажется вернее всех возможных на свете постулатов.       Минхо – старший из сыновей семейства Ли. Совершенно, кажется, не созданный для лука или меча в руках, с детства отдающий предпочтение грамотам и расчетам. Он любит заниматься письмом в беседках, и непременно чтобы подавали ему при этом облепиховый чай. Он прогуливается по саду темными вечерами, чаще – один, иногда – со своей невестой будущей или в компании младшего брата, и, непременно, находит всегда взглядом трудящегося у парников слугу. Он блистательный наследник, он – осанка выхоленная. Он – благородная кровь, кристальная чистота.       Джисон же – неотесанный прислужник, ежедневно роющийся в земле. И за каждый свой грязный взгляд в сторону господина ему хочется вспороть себе вены шипастыми белыми розами.