Сладко-кислый малиновый

      В середине лета вовсю наливаются яблоки. Джисон волочет полную корзину к кухням, когда завидывает фигуру господина в легкой рубахе у дерева.       Господин совершенно не по-господски на это дерево взбирается, а с веток орет благим мяуканьем рыжий кот, вцепившись в ветку.       Джисон не сдерживает улыбки лихой. Не сумев найти управу на свое любопытство, оставляет корзину на траве и приближается, сложив руки на груди и наблюдая. Господин, нежно что-то приговаривая коту – любовь наследника к своим пушистым каждому в усадьбе известна – самоотверженно до нижней ветки подтягивается, усаживаясь на неё и проверяя на прочность следующую. Увлеченный, слугу своего и не замечает, пока тот приближается уже настороженно – ветви акации, хоть и выглядят прочными, но сухи, неровен час обломятся.       Случается, правда, иное. Минхо, опустив не вовремя взгляд вниз, Джисона невольно пугается и ступней по коре промахивается, пытаясь перебраться. Слуга господина своим телом ловит, с оханьем на траву падая, смягчая приземление Минхо, но ценой получая выбитый воздух из легких весом чужого тела.       – Господин… ну куда ж вы… – сипит, морщась. И чувствует, как Минхо голову лишь темную на его плечо откидывает в задорном раскате смеха, не спеша вовсе подниматься.       От волос его темных пахнет свежестью мыла, они мягкие, подбородок Джисону щекочут, и тот тоже невольно смешки выпускает, совершенно не обращая внимания на тупую боль в отбитом копчике.       – Ты меня напугал! Я бы добрался, – поднявшись, все ещё сквозь смешки возмущается юноша, оборачиваясь.       – Чай, застрял бы господин, как и кошка его, спасай вас потом двоих. Обоим ведь высота не по душе.       Минхо, наблюдая за поднимающимся с травы Джисоном, щурится уже в недовольстве легком.       – На слабости господина намекать смеешь?       – Отчего ж намекать? Прямо говорю.       – Воспитать тебя, что ли, болтливого такого, розгами?..       – Ну, с отбитыми руками ваш покорный слуга вряд ли вам кота достанет.       – А я после.       – Разумно, Ваша Светлость. Не смею спорить.       У Минхо от привычной уже наглости Джисона аж уголки напряженной улыбки подрагивают в возмущении, но к возмущению этому озорство лишь примешано, темного там не сыщешь. Слуга этот на язык остер всегда был, он, как и многие, из народа простого, крестьянского, и господин соврет, если скажет, что не именно это в Джисоне ему так по нраву. Куда больше по нраву, чем речи высокопарные, что его окружают ежедневно.       Джисон на дерево взбирается куда ловчее, выученный давно подобному. Кота бережно подхватывает, хоть тот в панике ему и дерёт руку всю, да господину передает, свесившись, не поморщившись даже на боль от царапин.       – Как вышло так? – соскочив, умиленно глядит на животину, к груди господина прижимающуюся в потрясении.       – Суни грохота телег испугался.       Джисон смотрит за пальцами Минхо, ласково шейку коту почесывающими, и больше всего на свете мечтает тоже котом сейчас обратиться. Молчаливо, но словно бы кричаще взгляд в глаза господина поднимает, не в силах пыл в нем остудить, и мгновения, когда они вот так смотрят друг на друга, растягиваются сахарной нугой.       – Промой раны свои. И в землю с ними не смей лезть, – Минхо опускает зрачки на руку чужую.       – Как же ж не лезть? Работа моя в этом.       – Пару дней не лезь. Работу тебе другую назначу. В покои мои пристрою. Обработай сейчас же царапины.       Джисон обмирает. Сглотнув, спорить отчего-то не смеет больше, только почтительно кланяется, принимая приказ.       – Ваша Светлость так внимателен.       – Чего же встал? Приступай.       Минхо отворачивается словно б в равнодушии, выпуская кота на землю. Джисон в волнении легком в дом уходит, чтобы руки омыть от крови.       Едва ль он в самой усадьбе делами какими занимался. То обычно девичье дело, они прок знают в том, как кровати готовить господам, ванны горячие набирать, посудину расставлять и завтраки подавать. Джисон же снаружи работал, пахал, урожаем занимался, за садом ухаживал, а во времена холодные – топил и матери на кухне помогал.       Девицы в доме ладонь ему перевязывают, не скрыв удивления, приказ господина о смене прислужника в покоях принимают и кратко обучить пытаются, переодеться даже настаивают, чтоб Джисон не смел показаться в комнатах в рубахе, в которой землю вспахивает.       Джисон себя медвежонком неуклюжим ощущает, когда в сумерках свечи господину на столе поджигает, чтобы тот работать мог дальше. Ненароком любуется почерком чужим раскидистым, каллиграфическим, ни буковки не понимая.       – Приготовь мне купальню, – мягким рокотом звучит. Один из котов на коленях Минхо в наглости расположился, а тот, душа мягкая, шевельнуться лишний раз даже себе не позволяет. Ресницы его тени на высокие скулы отбрасывают длинные.       Джисон кланяется коротко и молчаливо, в душе ратуя, что господин его щек постыдно вспыхнувших не видит, и удаляется, чтобы воды горячей натаскать. В панике почти у служанок в коридорах вызнать пытается, какие масла надо добавлять, и едва успевает подготовить ванну, прежде чем в ней Минхо показывается – уставший от долгого дня, сонный и мягкий, как перья пуховые.       Едва Джисон, откланявшись, удалиться собирается, его окликает негромкое:       – Постой. Помоги.       Минхо к нему лицом не оборачивается, только чуть голову опускает и красноречиво руки приподнимает, а Джисон понимает – господин ему раздеть его приказывает. Робкими шагами ближе подходит, они эхом от стен отлетают, но даже так бешеного грохота сердца в груди не унимают. Господин его, всегда такой чуткий и снисходительный, сейчас к нему жесток ужасно, подпуская так близко, играется словно бы, о чувствах низменных слуги к себе зная, греху свершаться дает.       – Право, Ваша Светлость, я совершенно в подобной работе неопытен.       Джисон корит себя за ощутимую дрожь в голосе, но сам слышит подобную, когда Минхо шепчет почти в тоне приказном:       – Делай.       Джисон позади спины стройной встает, рук из-за своей не убирая, бегает взглядом по фигуре ладной, не зная, с чего начать, и первым делом к пуговицам на рукавах приступает, раз их так намекающе подняли. Лишний раз кожи случайно касаться боится, обходит юношу, чтобы узлы на жилете его ослабить и развязать, глаз стыдливо не поднимая. В купальне душно ужасно, но лицо его не от этого горит, когда он с плеч Минхо ткани снимает. Они шелком по коже светлой струятся, и Джисон делает вид, что необычайно увлечен складыванием аккуратным одежды на пуф рядом, только чтобы не глазеть с жаром на сильный стан.       – Расторопнее, Джисон-и, – с усмешкой явной господин напевает почти. – А то так вода вся остынет.       – Прошу прощения.       Джисон не уверен, что всякая девица, что Минхо в покоях служит, каждый вечер ему сапоги расшнуровывает и пуговицы брюк расстёгивает. Не уверен он и в том, что они за руку господина придерживают, когда он в воду душистую забирается, и не думает, что каждой из них приказывают:       – Найдешь своим сильным рукам применение? – по плечам при этом похлопывая с лукавой улыбкой.       – Мой господин изводит меня, – не сдерживает Джисон, весь в пожаре изошедший, ещё когда украдкой фигуру обнаженную сумел взглядом облизнуть при погружении в ванну.       – Отчего ж? Разве труднее массаж работ в саду?       Джисон не знает, что ответить. Губы жуя, под словно бы смешливым взглядом масло с полок дрожащими руками прихватывает, опускаясь на колени позади Минхо, и в благоговении кожи его спины касается. Мышцы под пальцами его перекатываются, он родинку каждую считает жадно, внизу живота сводит бесстыже, а господин в руках его обмякает, дышит сладко, мурчит почти, расслабляясь, податливее самой мягкой на свете глины.       Джисон душа подневольная. И он себя в цепи заковывает сам, не позволяя и выдоху томному сорваться на кожу чистую, осквернить её развратом своим.       Господин спиной на ванну вдруг откидывается, перекрывая массажу Джисона доступ, и руку его мягко ведет с плеча на свою шею, давая ощутить пульс под тонкой кожей.       Слуга осознает, как к нему близко макушка чужая влажная, когда господин к нему медленно румяный лик поворачивает, дыша сбито спертым воздухом купальни.       – Во всем угодишь своему господину? – шепчет, лихорадочно блестя кошачьим взглядом. Тело Минхо – жилистое, молочное, распаренное водой горячей, и видно теперь Джисону изгиб каждый под неровной рябью, он разум теряет почти от невыносимой соблазнительности открывшейся картины, разум теряет от красоты чужой, кажущейся ему возвышенной, неземной, на которую ему смотреть непотребно, не то что трогать.       Минхо, кажется, мнения иного. Он жмёт руку Джисона к своей шее крепче, словно бы подначивая пальцы сжать, и выгибается в ванной нетерпеливо. От стен купальни плеск раздается.       – Во всем, – зачарованно Джисон шепчет, выглаживая вытянутое перед ним горло до подбородка самого, поддаваясь своим порывам низменным. С грохотом его цепи трещат.       – Сделаешь господину хорошо?       Джисон неверяще воздух носом набирает, жмурясь, изламывая мученически брови.       – Как я смею… – выдавливает, отворачиваясь, поднимая от Минхо мокрые скользкие руки, но тот за них хватается отчаянно, к лицу своему нежному жмёт, касаясь губами.       Руки, столько работ грязных повидавших, руки, что загар на себя простолюдинский собрали, руки слуги своего господин целует и к щекам распаренным жмёт.       – Джисон… пожалуйста… – едва слышно, словно бы в секунды разбивая личину господина, чтобы мгновенно её собрать обратно осколками и, сжав пальцы чужие, припечатать почти отчаянно: – Это приказ.       Джисон сопит, задыхаясь в душном аромате масел, в паре, в порочности собственного разума, кричащего забрать, взять, сжать, присвоить. Он изламывает губы в болезненной улыбке, прежде чем позволить своим пальцам проехаться по нежности господской щеки.       У Минхо в черных глазах так прозрачно отражается чужая багровая муть. Это ответное ничем не прикрытое уязвимое желание заставляет Джисона покаянно шепнуть:       – Слушаюсь.       И спустить вторую руку по душистому влажному телу.       Господин под его пальцами одуряюще отзывчив, до удушья искренен. Джисон, сжимая зубы, двигает кулаком в масле по твердой плоти, господин бедра вскидывает, жмурится, хватается за его руки жадно, стонет мягкими раскатами нежного голоса. Джисон собирал бы и собирал эти стоны с распахнутых губ, но они не целуются, он может лишь прихватывать ртом капельки воды с чужой вытянутой шеи и чутко сжимать на ней ладонь, вышептывая что-то про то, что его господин прекрасен до боли и ломоты в пальцах. Прежде, чем Минхо – разморенный и румяный – ложится в постель, Джисон накидывает на его плечи шелк ночной рубахи.       Господин целует его лишь тогда. Просто мягко тюкается навстречу, прижимая губы к губам, и устраивается в хрустящих простынях, прося погасить свечи.       Джисон выходит из его покоев на негнущихся ногах. Малиновые уста господина на вкус – сладко-кислые.