Братец

— Господин Аято велел тебе зайти сегодня к нему.       Лицо Томы оставалось равнодушно-спокойным и непринужденным. От него почему-то начинало тошнить. Аяка поджала губы, чувствуя, как катана в её руке на секунду задрожала, звеня тонким лезвием — оружие всегда нужно держать в чистоте.       Так учил братец. — Конечно.       Спина ровная, дыхание же дрожит так, словно вот-вот последняя ниточка лопнет — и оно оборвется, рухнет куда-то вниз, где начинал так гадко и скользко клубочиться страх. Почему она боится? Почему во рту так горько и солёно, а глаза невыносимо щиплет? Почему она не может взять и просто расплакаться, как и положено любой девушке в её возрасте?       Когда любой визит в кабинет брата превратился в невыносимую пытку? — Минут через двадцать. Ты заправила кровать? — Да. Тома, не стоит… — Ну я же домоправитель клана Камисато, — лучезарная улыбка слуги почему-то в этот раз жжет, словно точечный порез. — Это мои прямые обязанности, фройляйн. — Не заходи туда. Белье, которое нужно постирать, я выставила в коридор. Просто заберешь корзину.       Там почти все её вещи. Что он трогал, ей даже не хотелось представлять. Лучше бы она тогда это не видела — не возвращалась в комнату после тренировки с Томой. Не видела приоткрытую дверь, спину брата, повернутую ко входу. Выдвинутых ящиков с её нижним бельем, расправленную кровать. Не слышала спертого дыхания, глухих стонов и короткого хлюпанья, от которого по коже поползли мурашки.       Она… просто не вовремя, не так ли?       Почему она тогда просто не хлопнула дверью, чтобы хоть как-то спугнуть?       Когда это началось? Может, с того самого момента, когда он помогал матери купать её вместо прислуги? Баюкал на коленях, рассказывая сказки о хитрых кицунэ и тануки? Когда они хоронили родителей, а он прижима её к себе, поглаживая по волосам, уверяя в том, что всё будет хорошо?       Когда, словно бы шутя, попробовал просунуть руку ей под юбку?       Когда сталь катаны зазвенела, Аяка вздрогнула, сморгнула с ресниц тяжелые слёзы. Дзынь. Дзынь. Меч должен петь от крови и азарта битвы, а не от девичьих слёзок.       Так говорил братец, когда вручал ей первый деревянный клинок и учил вставать в стойку. — Клан Хийраги прислал сегодня сватов.       Дверь всё же хлопнула.       Аяка чуть ли не подпрыгнула от этого тяжелого звука — перевела взгляд на Аято, сидевшего за столом. Не придраться — костюм бел и выглажен, с документами полный порядок. Держит в руке сувой — интересно, что же в нем написано?..       Не интересно.       Холодный, гложущий страх ползет из низа живота, тянется по позвоночнику к самой грудной клетке, сжимает сердце в тугой ком. Исступленная реакция тела на этот взгляд хрустально-синих глаз, что, казалось, прожгут дыру. Аяка невольно пятится, словно может спрятаться за ширму, за которой принимала гостей.       Никто не может её видеть, кроме дорогого братца. — Это хорошие новости, — почему-то вырывается слишком воодушевленно, но голос дрожит. Хочется захлебнуться в этом всепоглощающем страхе, сорвать последнюю нотку дыхания, что так и не может лопнуть. — Объединение наших кланов принесет Инадзуме много… — Я их отослал. Сказал, что нам нечего обсуждать. Младший сын клана слишком тупой для того, чтобы играть в великого стратега и объединителя семей.       Они виделись только раз. Да и то, мельком. Это же не считается, правда? — Подойди сюда.       Ноги сами по себе вязнут в досках до блеска начищенного пола — Аяка сжимает складки юбки дрожащими пальцами, чувствуя, как колени прогибаются под тяжестью её хрупкого тела. — Аяка. Немедленно.       Таким голос брата становился только тогда, когда он начинал злиться. Тогда рот начинала наполнять липкая, вязкая слюна, а в висках стучало так громко, что ни одной мысли не протиснуться сквозь стук сердца. Надо просто сделать несколько шагов, нырнуть в эту ужасающую пропасть между дверью и столом, словно бы спасенья и вправду больше нет. — Разве ты забыла о чести нашего клана, Аяка? Ты забыла о том, как я вытащил имение из упадка? Разве ты не благодарна мне за то, что я делаю для тебя?       У неё почти не гнутся ноги. Деревянные гета стучат об пол, словно выбивая ритм её лебединой песни. С каждым словом всё ближе, с каждой буквой слюна во рту всё более вязкая и вязкая, словно хочет её задушить. Аяка пытается сглотнуть — в горле застревает тяжелый ком, будто бы цепкий взгляд Аято ухватил её за горло. — Б-братец, я… — Ты забываешь, Аяка. Думаешь, что стала уже взрослой, не так ли? Что можешь просто так взять и решать свою судьбу? — брат говорит слишком медленно, растягивает слова в целую вечность словно бы специально, когда она всё же подходит к столу. — Ничего ты не можешь, Аяка. — Я… Я п-правда… — Ты неблагодарная тварь.       Внутри всё-таки что-то обрывается. Грохочет по ребрам, ударяется о сердце, ослепляет вспышкой боли — Аяка замирает, чувствуя, как от слов становится горячо. А скулы сводит от горечи во рту. Она смотрит на Аято сверху-вниз — чувствует себя перед этим всепрожигающим взглядом слишком маленькой и ничтожной. Микробом.       Словно бы и вправду в чем-то виновата.       Слова вязнут в глотке, становятся тяжелыми, словно цемент — она открывает рот, словно рыба, чувствуя, как не может издать даже звука. — Я держу на плечах всю честь клана, Аяка. И я не дам тебе её посрамить.       Ни словом. Ни улыбкой младшему сыну клана Хийраги. Ни встречей мельком — ведь она всецело должна принадлежать лишь ему. Воплощению силы и величия Камисато — бездонному, бушующему океану, раззинувшему перед ней свою огромную, черную пасть.       Для всего остального есть Сюмацубан — Аяка не раз видела, как под покровом ночи из их дома выносят тела тех, кто слишком сильно мешал. — Подняла юбку. Живо.       Брат всегда хотел для неё только лучшего… правда ведь?       Пальцы вдруг становятся каменными, и Аяка с ужасом понимает, что не может поднять рук. Смотрит на Аято — между его бровей залегает хмурая складка, он смотрит на неё в ответ несколько секунд, словно пытается разглядеть в собравшихся слезах у уголков глаз крупицы души. — Б-братик… — собственное блеяние кажется до липкого отвратительным, а тело пробивает крупная дрожь. — Меня так плохо слышно с первого раза? Мне уже доложили, что ты виделась с этим сопляком. Под сакурой у подножья горы Ёго. Я должен проверить, не натворила ли ты… глупостей.       Пальцы отказываются слушаться, суставы выкручиваются от малейшего движения, но складки юбки таки поддаются, обнажая белые бедра и линию хлопковых трусиков. Единственные чистые. Нетронутые. — Отлично.       Рука Аято опускается на лобок — почему-то до противного холодная. Аяка со всех сил давит дрожь, задирает юбку совсем по-детски, закусывает зубами подол, чувствуя, как волны дрожи покачивают тело, словно тростник. Секунды растягиваются, становятся невыносимыми, палец брата давит не попадя где-то ниже, массирует до тех пор, пока на ткани не появляется крохотное, влажное пятнышко… — Господин Камисато!       Стук в дверь заставляет руку главы клана дернутся, а складки юбки — снова рассыпаться по дрожащим девичьим ногам. — Тома. Входи, — голос Аято в один миг становится до одури равнодушным. — Аяка, сестрица. Зайду к тебе вечером.       Надо запереться в комнате. Забиться в угол. Спрятаться под кроватью, как в детстве.       Но Аято давно знает все её уловки, а замок из двери давно вырезали за ненадобностью. ***       Она хотела бы притвориться спящей.       Она бы хотела притвориться мертвой.       Она бы хотела спрятаться под одеялом с головой, спрятать под подушкой танто — не ясно, для себя или брата. — Б-братец… Н-не надо, б-братец…       Язык вязнет во рту, словно от недозрелого закатника, становится тяжелым и неповоротливым, словно хочет запасть, перекрыть воздух. Аяка со всех сил жмурится, чтобы не пересечься с голодным взглядом Аято, что сверкал в полумраке комнаты. Почти физически чувствует на грудной клетке тонкий луч луны, чей свет пробивался сквозь редкие ветки над окном.       Нагадзюбан распахнут — из-за холода тело каменеет, немеет чуть ли не до горла, а соски — предательски напрягаются. Тело покрывается мурашками, когда рука Аято, всё время так заботливо гладившая её живот, скользит чуть ниже, а пальцы второй сжимают сомкнутые над головой запястья почти до хруста. — Начнешь кричать — я сверну тебе шею, дрянь.       Горячий шепот над ухом заставляет на долю секунды оробеть — Аяка почти что плачет, смыкая бедра, когда ладонь брата рывком опускается между ног. Слезы почему-то застревают острыми льдинками в горле, а глаза сохнут, начинают жечь. — Б-братик… — Нам нужно заботится о чести клана, — Аято горячо мазнул слегка влажными губами по шее, опускаясь на ключицу, ведет носом по коже. — Никому. Никому, слышишь, я тебя не отдам. Мой цветочек.       Когда горячий, слегка шершавый язык обводит сосок — Аяка чувствует, как воздуха резко не хватает. Кашляет, начиная задыхаться, когда мягкие, влажные губы смыкаются вокруг ареолы, с влажным хлюпаньем втягивают сосок в рот. — Н-не надо… Аято, прошу тебя, не надо… — Кровь клана должна оставаться в клане, — заботливо шепчет парень, старательно пытаясь втиснуть пальцы между сомкнутых ног. — Ты будешь только моей, Аяка, поняла меня? Никакому сопляку я тебя не отдам. Ну, ну… Чего ты… Не плачь, мой цветочек, не плачь…       Останутся синяки. Слишком просто их наставить.       Тело сводит судорогой, когда пальцы всё же на секунду касаются половых губ, очерчивают. Скользят к клитору, снова начинают массировать. — Стань моей женой, Аяка. Моей маленькой, домашней женой, слышишь? Я посажу тебя на стульчик и буду любоваться. И никому не дам тебя тронуть.       Брат приглашал к себе гейш из чайного дома. Долго проводил с ними время, смеялся, пил саке. Раздевал и целовал — разве так же, как сейчас он целует её?       Аяка шумно сглатывает. запрокидывает голову в тяжелом, хриплом всхлипе, когда внутрь врываются сразу два пальца — вспышка боли прошибает насквозь, заставляет позвоночник вибрировать. Сухо, слишком сухо — Аято склоняется на секунду над её лобком, пускает к пальцам ниточку слюны. — Роди мне ребенка. Я хочу от тебя ребенка, Аяка.       Глаза на секунду получается разлепить — сумасшедший блеск стеклянных, словно у рыбы, глаз заставляет сердце пропустить удар.       Сколько это будет продолжаться?       Почему всё это продолжается?       Почему всё это происходит именно с ней?       Этого всего попросту не может быть — она… Она ведь, как всегда, принимала перед сном офуро, ложилась спать. Она спит, не так ли? Просто одеяло сползло, поэтому так холодно. Просто котенок, которого принес под полой куртки Тома, сейчас лег ей на грудь, а она ещё его не согнала.       Пальцы двигаются настойчиво, глубоко, проникая до самых костяшек — Аяка замирает, дрожит, чувствуя, как по бедрам что-то течет. Кажется, она описалась — в воздухе начинает просачиваться тонкий, соленый запах мочи, а под бедрами становится слишком мокро. Но это не останавливает чужую ладонь, наоборот — та начинает двигаться с каким-то остервенением, словно старается вбиться как можно глубже, по самое запястье.       Горячие губы и язык снова принимаются терзать сосок. Девушка снова всхлипывает — высоко и тонко — когда Аято склоняется чуть сильнее, оставляет на коже рядом с ареолой красный след от зубов.       Слишком поздно понимает, что что-то горячее и твердое трется о её бедро, пульсирует, а дыхание брата становится более тяжелым и хриплым, в какой-то момент срывается — на живот летят тонкие, горячие брызги, начинают подсыхать, стягивая кожу. — Пока хватит, — Аято улыбается, трется носом о шею, медленно вытаскивая руку. — Спокойной ночи, сестренка.       Когда дверь со скрипом закрывается, Аяка разрешает себе наконец-то заплакать.