Братец

— Госпожа Аяка, пожалуйста, не трогайте. Я сейчас всё уберу сам, а слуги принесут новый матрац.       Тома заглянул к ней утром, уже неся корзину с чистым бельем. Почему-то ничего не спросил, продолжая улыбаться, отвел её в купальни и нагрел офуро воды. Позвал служанок, чтобы те помогли ей помыться. Касания к собственному телу почему-то горели, прожигали до самой кости.       Перед Томой было стыдно.       Стыдно за то, что она позволила увидеть себя такой: измученной, растрепанной, с мокрым матрасом и кучей грязного белья. Она не должна быть такой. Ей нужно быть всегда идеально, как и велит честь клана Камисато, которую она уже успела запятнать. — Прости… Тома, это не то, что ты… — Госпожа, Вы не заболели?       Этот заботливый тон и ласковая улыбка.       Он принес ей завтрак и кормил самолично. Накрыл пиджаком плечи, согревая после ванны. Старался так, как не старался для неё братец.       Или он вправду ничего не слышал? — Нужно позвать врача, — решительно проговорил домоправитель, — meine mutti всегда говорила, что… — Нет. Тома, пожалуйста, не надо ничего звать, — голос треснул. Слегка надломился и Аяка смущенно глотнула, опуская глаза — стояла у двери. — Может, я просто на ночь выпила… много воды. Да. У меня в детстве иногда такое было. — Лучше Вам развеяться, госпожа. Я тут сам наведу порядок.       Лучше развеяться. Отвлечься. Конечно же — скорее всего, Аято сейчас на приеме у сёгуна — он каждый понедельник отбывает во дворец Её Высочества. Бумаги, отчеты и… всё такое.       Аяка попятилась. Дверь опасно зашелестела, задвигаясь прямо за спиной, словно бы отрезая любой путь к спасению. Аято сидел на ступеньках, что вели к внутреннему саду поместья, спиной прямо к ней.       Вжик-вжик.       Лезвие катаны пело в его руках, поддаваясь точильному бруску. Дрожало, сверкая лезвием. Тонкие, редкие искры летели прямо в траву, словно крошечные звездочки.       Почему… он не уехал?       Аяка замерла, чувствуя, как ноги словно бы прилипли к полу, а колени налились свинцовой тяжестью, не давая суставам согнуться. Нужно бежать. Нужно немедленно скрыться за дверью, укрыться в спальне, кабинете брата, неважно где!       Нельзя дать ему коснуться себя ещё раз. Никогда в жизни.       Вжик-вжик. — Сестрица Аяка. — Братец Аято.       Голос главы клана безмятежный и спокойный: он выспался. Успел потренироваться — манекен порван, из него торчит солома. Теперь сидит, приводит в порядок оружие — о клинке нужно заботиться как о самом верном товарище.       Как он?.. — Сядь. Рядом.       Ноги подломились сами собой, словно спички — Аяка почти рухнула коленями на пол, садясь. Поправила подол юбки, крепко-крепко сжала его в руках. Пошатнулась в сторону, когда Аято поднялся, пряча катану в ножны. — Ты хорошо спала, сестрица?       Голос всё такой же равнодушный и безмятежный. Он даже не смотрит на неё: положил руку на рукоять, слегка надавил, словно бы взвешивая. Аяка поджала губы, чувствуя, как не может выдавить из себя ни звука. Уперлась взглядом в начищенные до блеска ботинки, чувствуя, как начинает кружиться голова.       Зачем он всё это делает? Почему столько лет притворялся? Почему не подождал эти два года хотя бы до её совершеннолетия? Почему это всё происходит? Почему, почему, почему?! — Аяка, я, кажется, говорю с тобой.       Первая искра злости потухла в траве. Аяка тяжело сглотнула, чувствуя, как слова налипают в горле неясной коркой, перекрывая дыхание. Хотелось закричать — так громко, чтобы вся прислуга сбежалась на крик, вызвала комиссию Тенрё, сделала хотя бы что-нибудь!       Из горла сорвался задушенный всхлип. — Аяка, почему ты не можешь послушать меня хотя бы раз? Почему я должен бегать хвостиком за такой паршивой девчонкой и скулить? Аяка, почему ты меня не можешь просто уважать?       Слова брата больно хлестали по лицу. Девушка сжала пальцами подол юбки ещё сильнее, крепко зажмурилась, чувствуя, как слезы начинают жечь глаза. Становилось до тошноты страшно — колени начали дрожать, стуча о пол.       Этот человек не может быть её братом. Этот человек не мог ей улыбаться, носить с утра цветы и данго, когда она болела. Дарить ей самые красивые платья и игрушки, носить на руках во время очередного фестиваля.       Она не знает этого человека.       Или, быть может. она никогда не знала своего брата?.. — Я стараюсь для нас двоих, Аяка, — продолжал Аято напористо, прямо. Вжик-вжик — искры снова упали в траву, словно отбившись от лезвия катаны. — Я делаю всё для того, чтобы ты ни в чем не нуждалась. И я плохой, да? Я плохой для тебя, Аяка, ну же, скажи мне, я плохой, или нет?! — Б-братик… — голос дрожал и срывался, словно тонкая паутинка под тяжестью росы. — Ты принадлежишь только мне, Аяка, поняла меня? Я хороший брат. Поэтому ты сейчас со мной, а не замужем за тем сопляком.       Он хороший брат. Только он знает, что сказать и как пошутить, чтобы она улыбнулась.       Только он знает, что ей сказать, чтобы сделать невыносимо больно.       Ремень стукнул пряжкой. ширинка вжикнула молнией. Аяка всё так же жмурилась, словно пытаясь со всех сил сдержать ручейки слёз, что всё же предательски покатились по щекам. — Открыла глаза, живо. Ты знаешь, что это такое?       Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!       Аяка всё же разлепила веки. Задержала дыхание — Аято отложил катану. Придерживал рукой спущенные к середине бедра штаны — девушка упорно продолжала смотреть на середину его живота, не пытаясь опустить взгляд ниже.       К горлу подступил тошнотворный ком.       Это удел простолюдинок — заниматься таким. Видеть такое. Понимать, что они отданы в чью-то власть полностью и бесповоротно. Неужели, она не проснулась? — Ты видела когда-нибудь мужской член, Аяка?       Он вчера прижимался к ней этим… этой… — Возьми в руку. Немедленно.       Ладонь налилась тяжестью, словно бы приросла к юбке — Аяка с усилием смогла её оторвать, робко поджимая пальцы. Опустить взгляд вниз так и не смогла. — Б-братик… Н-не надо, прошу тебя, б-братик. — Ты должна знать каждый его миллиметр, поняла? — девушка пискнула, когда Аято ухватил её за запястье, прижал руку к паху. — Когда мы поженимся, то он войдет в тебя. И я тебя оплодотворю. И у нас родится прекрасный наследник Камисато. — Храм Наруками этого не позволит, — Аяка вздрогнула, слыша свой голос будто бы со стороны — глухой, но неожиданно твёрдой.       Аято на секунду умолк. Девушка испуганно дернулась, когда через секунду брат закинул голову, громко рассмеялся — без капли веселья. — Я отрежу Яэ Мико уши, если она что-то мне скажет. А теперь открой ротик и высунь язычок.       Во рту тут же пересохло.       Аяка замычала, завертела головой, когда спустя несколько секунд ожидания Аято с сердитым рыком ухватил её за челюсть, надавил, заставляя разлепить губы — те успели слепиться друг с другом. Крупная дрожь прошибла тело, когда мягкий, теплый член всё же проник ей в рот, почти достав к корню языка. — Укусишь — я выбью тебе зубы.       Волосы на затылке опасно затрещали, когда глава клана сжал их, намотал хвост на кулак. Замер, пока не двигаясь, напрягся. словно к чему-то прислушиваясь. — Господин Аято! Господин!       Аяка повалилась на доски, громко кашляя, когда Аято оттолкнул её от себя, быстро поправляя штаны. Метнул убийственный взгляд, тут же поспешил натянуть улыбку, когда дверь отъехала. — Да, Тома, ты что-то хотел? — Моя вина, господин… Не получается почистить матрац… госпожа! — домоправитель тут же опустился на колено, помогая Аяке сесть, испуганно посмотрел ей в глаза. — Госпожа, что с Вами?!       Аяка подняла глаза, полные слез. Продолжила кашлять, мотая головой — тело ниже шеи продолжало оставаться деревянным и непослушным. — Госпожа заболела, Тома. После обеда отправляйся в город — стоит привести врача.