Братец

– Mein Schatz, иди кушать!       Щуря глаза на солнце, что раскинулось белым пятном посреди ярко-синего летнего неба, Аяка шумно вздохнула, вытянула ноги, закрываясь стопами в траву у крыльца. Даже не дрогнула, когда к ней прикатился темари, наспех собранный с тряпок.       Это зовет мать Томы – фрау Марта. Женщина обрюзглая, тучная, словно бочонок, низкая, но теплая, будто бы печка. Или дрожжевое тесто, которое как раз в бочонке и замешивают. Даже Тома не называл её так ласково, даже он не улыбался ей так приветливо и ярко, словно бы они всю жизнь жили на окраине Спрингвейла у самой кромки леса.       Она не задавала вопросов. Даже не кинула на сына сердитый взгляд, когда они ворвались к ней посреди ночи, пахнущие тиной и соленым морем. Лишь цикнула, баюкая на руках сверток в грубом одеяльце, чтобы не шумели – Аяка даже не сменила пеленок спустя столько часов.       Хотя порывалась несколько раз выкинуть сверток в море.       Их лодку наверняка выкинуло на берег Рито. Наверняка Сумацюбан потеряли нескольких самых влиятельных ниндзя. Наверняка братец рвал и метал, ломал мебель и бил посуду, когда обнаружил, что покои любимой сестрицы пусты, а драгоценного отпрыска нет в кроватке.       Аяка не знала, сколько Тома планировал всё это.       И как долго ей придется играть любящую супругу пусть даже в благодарность за кров и еду. – Omi! Omi, цветочек! Omi!       Услышал все таки, уродец.       К горлу подступил тошнотворный ком, когда из-за сарайчика с дровами выбежал Нильс, хотя имя у него было совершенно другое. Так назвал его Тома, показывая сестрам из храма Барбатоса – умудрился заболеть, пока они пробирались через грозы островов вместе с Бейдоу. Ей было все равно – сына по имени Аяка всё равно не называла.       К чему всё это, если он клинический идиот и всё равно не запомнит?       Сестры пытались её заверить в том, что он абсолютно нормальный. Что многие детки начинают говорить ближе к четырем, что он и не должен изъяснять мысли четко и понятно. Что то, что он так разительно похож на неё вполне закономерно, ведь дети и должны быть похожи на родителей и ближайших родственников.       Что пытаться выжечь родинку под губой малыша раскаленным гвоздем – худшее из издевательств.       Нильс едва перебирал ножками в высокой траве, неся охапку одуванчиков.       Что-то хранило его. Не давало потеряться в чаще, как бы далеко Аяка его не заводила. Опускало руки каждый раз, когда желание ударить его об угол печки виском становилось непреодолимым. Сжимало пальцы на его тельце крепче, когда она только-только заносила его над бочкой с водой.       Или рядом всегда умела оказаться Марта, что притворялась, будто бы ничего не случилось. – Ай!       Одуванчики разлетелись по ветру.       Нильс кубарем полетел на вымощенную дорожку, сдирая до крови локти и коленки, перецепившись о ногу Аяки в траве. Тут же скривился, шмыгнул носом – детское лицо сразу налилось алым, грозясь разразиться громким воем.       Губы Аяки растянулись в улыбке. – Нарвал цветочков? – самими губами спросила девушка, быстро поднимаясь по ступенькам.       Главное, чтобы Марта ничего не рассказала Томе, когда он вернется домой.