Братец

– Мамочка, пожалуйста, забери меня отсюда.       Губы немели от такой глупой просьбы, а в горле пульсировал тяжелый, ноющий ком – спина затекла от неудобства позы. Молиться стоило на коленях в настолько низком поклоне, насколько ей позволяло её положение.       Фотография родителей бликовала в свете свечек на домашнем алтарике. Братец запретил её убирать – говорил, что их покойные матушка с батюшкой заслужили не меньше чести, чем сёгун. Быть может, именно поэтому Аяка зачастила сюда – хотя бы так получится отмолить самый страшный из грехов? – Мамочка, я… я п-прошу… забери меня к себе.       Аято не стал спрашивать. Он никого и никогда не спрашивал, если дело касалось их семьи – он ведь глава. Он знает, что делать, и как будет лучше. Поэтому ведь Тома с непроницаемым, каменным лицом принес в её спальню то самое злощасное блюдо, накрытое крышкой, когда ей стало чуть-чуть лучше?       Ниндзя никогда не работают просто так.       Аяка всё помнила. Помнила эту первую судорогу, перекрывшую воздух, помнила тот гнилой, трупный запах, которым медленно наполнились её покои. Он въелся в неё, не так ли? Она не могла бы его так просто отмыть из себя, из кожи, из волос, стереть из воспоминаний.       Она помнила, как заскрипела крышка, с каким оглушающим грохотом упала на пол, когда она всё же решилась её снять. Лицо Томы не дрогнуло.       А на неё смотрели выеденные червями глаза того, кого она так робко поцеловала под сакурой, пусть права на это не имела. Брат отрезал ему уши. Брат отрезал ему губы. Брат отрезал ему нос. Брат долго-долго издевался над ним – Аяка знала это наверняка. Знала – ведь никто не смеет сорвать самый любимый цветок главы клана Камисато.       Благовония в руках рассыпались пеплом, голова начинала кружиться – сквозь ткань нагадзюбана начинало сочиться первыми капельками молоко. Легонький толчок внутри заставил невольно поежиться – Аяка знала, что некоторые девушки успокаивают детей поглаживаниями, говорят с животом, даже поют колыбельные.       Но пальцы каждый раз сводило судорогой, стоило только подумать о том, что надо бы сделать так же.       Этим любил заниматься Аято.       Это он заботливо гладил её живот, зацеловывал каждый миллиметр синюшной кожи, покрытой растяжками. Это он прикладывал руку туда, где чувствовались толчки, это он рассказывал своему сыну сказки и пел глупые песенки. Это он, как ребенок, радовался, что таки смог рассосать её опухшую грудь и теперь каждых несколько часов прикладывался к ней, не давая сцеживать самой даже каплю.       Аяка ненавидела его за это. Продолжала запускать пальцы в волосы, натягивать пряди чуть ли не до треска – но Аято умел это не замечал. Умел ластиться к ней, прижимать к себе, лишь чтобы быть ближе к ней и к их общему чаду.       Ведь ударил только единожды. Когда она, взяв вешалку, пыталась сделать хотя бы что-то, чтобы этот выродок не появился на свет. – Мамочка, пожалуйста. Я не хочу жить.       Жить так. Существовать, словно растение – Аято начал куда жестче укрывать её от гостей. Спустил собак на жриц, которые по просьбе Яэ Мико, пришли её навестить и справиться о здоровье юной госпожи. Даже Тома – единственный луч света в этой непроглядной тьме – переставал улыбаться, чуть только её завидев. В нагадзюбанах, с заплетенными Аято волосами. С этим уродливым, растянутым животом и уродцем внутри её тела.       Она таки не сумела спрятаться. Не сумела его обмануть. В перерывах между тем, как выбить дверь, подпертую всем, что можно было притащить, в перерывах между её очередной поимкой, братец всё таки сумел внушить ей, что всё, что она делает – бесполезно.       В секундных вспышках горячих толчков Аяка знала, что однажды точно что-то должно произойти. Он ведь не брезговал ею никогда – даже во время месячных.       Но их ребенок упорно отказывался приходить в этот мир. Это уже третий… Четвертый… – Мамочка тебе не поможет, Аяка. Мамочка давно сдохла и её съели опарыши.       Аято знал эту глупую молитву. Любил подкрадываться к ней сзади, когда она так беззащитна и открыта – этот дурацкий кусок ткани едва ли прикрывал ей бедра с этим огромным раздутым брюхом. – Мой маленький цветочек, ну разве же тебе так плохо со мной? “Да”.       Аяка уже не отвечала. Это бесполезно – братец её никогда не слушал, когда навещал. На встречи с ней его толкало лишь одно желание – снова внести в неё семя, чтобы она продолжала быть беременной.       Чтобы он уже в пятый раз пел дурацкие песенки, примерял вязаные носочки. Чтобы он хоронил их всех в саду и стоял по нескольку часов над крошечными могилками, а потом разрешал себе бросаться в свой цветочек посудой и таскать за волосы за то, что он не может дать ему такой желанный плод, а всё растет пустоцветом. – Я ведь никому-никому не дам тебя в обиду. Просто роди мне этого ребеночка, хорошо?       Он почти что ложится на неё сверху, гладит живот, по-хозяйски ощупывает опухшую грудь. Сдавливает, заставляя струйки молока вытечь наружу, но Аяка даже не вздрагивает – продолжает сидеть на коленях, дрожащими губами вымаливая лишь одно-единственное: – Мамочка, пожалуйста, я хочу сдохнуть!       Их первенца из неё вытаскивали клещами – гидроцефал. – Ты не сдохнешь, Аяка. Пока я этого не захочу.       Он приподнимает её нагадзюбан, щупает за бедра. Влажно целует в шею, оставляя после жгучий укус, словно желает, чтобы она разогнулась.       Второго она не доносила – выкидыш на втором триместре. – Мы будем самой счастливой семьей, Аяка. Ты слышишь, мы будем самой счастливой семьей. Ты его обязательно полюбишь так же, как люблю его я.       Третьего она самолично задушила. Уснула, когда тот сосал её грудь, свалилась на подушки, чтобы точно не выжил.       Благовония гаснут, когда ноющая боль обжигает низ живота – Аято рычит ней на ухо, толкаясь глубоко, но медленно. Так, как он любит.       Что делать с четвертым ребенком Аяка так и не придумала до сих пор.