Я согрешила, Отец.

«Отче наш, услышь молитвы раба Твоего…» День клонился к вечеру, и Салем тонул в молчаливом снегу. Снег ложился мягко, но не по-ангельски — в этом молчании было что-то судное, тревожное, как дыхание перед бурей. Ветер пробирался под рясу, скользил вдоль шеи ледяными пальцами, словно напоминал, Кто наблюдает. В душе моей же — лишь тьма. Сомнение, сомнение, сомнение. Я, пастырь, шёл не к молитве, а на ужин… по приглашению молодых супругов. Простая трапеза. Так я твердил себе. И всё же в груди — что-то ворочалось, будто змея в тёплом навозе. — Всего лишь вечерняя трапеза, — шептал я, — знак доброй воли.

***

Они встретили меня у самого порога. Муж — сдержан, вежлив, с лицом честным и напряжённым. А супруга его… О, Господи. Она стояла немного поодаль, не смея заговорить первой, скромно прикрыв волосы накидкой, глаза — потуплены, руки — прижаты к груди. Но было в её молчании нечто… плотское. Глубинное. Словно пламя, спрятанное в глиняном сосуде. — Примите наш кров, отец, — сказал он, — мы счастливы видеть вас под нашим скромным сводом. Дом был тёплым, натопленным, пахнущим сдобой, кореньями, дымом и… чем-то ещё. Нечто в воздухе отзывалось на моё присутствие тревожным звоном внутри. Мы сели. Он вёл беседу — о погоде, об урожае, о недавних арестах ведьм в соседней деревне. Я слушал, но сердце моё отзывалось не словам, а её дыханию — тихому, ровному. Я чувствовал, как она сидит рядом, чуть поодаль, но будто весь стол изгибался, чтобы нас свести. И тогда случилось: моя трость, что стояла возле стола, соскользнула, задев кувшин. Эль плеснул, часть пролилась мне на колени. — Прости нас, Отец! — воскликнула она и, не дожидаясь мужа, ринулась ко мне. Её руки — тёплые, живые — легли на мой рукав, отряхивая ткань. Я замер. На одно краткое дыхание я почувствовал, что её тело почти коснулось моего — грудь её волновалась под тонким полотном, как море под ветром. Я поднял глаза — и встретил её взгляд. Не было в нём покаяния. Я отпрянул. Она — нет. Лишь медленно отступила и села, будто ничего не случилось. Муж её не заметил — он возился с пирогом. А я… я уже не принадлежал себе.

***

Я не помню, как вышел. Не помню слов прощания. Только то, что снег хрустел под сапогами, как кости мертвецов, и душа моя кричала. Кровь стучала в висках. Сердце — предавало. Я шёл, и небо над головой гудело от молчания Бога. Келья встретила меня холодом. Я запер дверь, опустил ставни. Свечи трепетали, а я — трепетал вместе с ними. Руки мои дрожали, как у больного, губы шептали имя Господа — но язык не повиновался. Писание, лежавшее на столе, казалось, глядело на меня. Я откинул его. Потянулся под полку, вытащил другой том. Запылённый. Кожаный, тёмный. Без названия. Её запах — остался на моих руках. Я ощущал его — как клеймо. Я спустился в подвал. Там — алтарь. Не церковный. Камень, обтянутый сукном. Круг, начертанный углём. Символы. Кровь — свежая, принесённая накануне. Всё было готово. Всё, кроме меня. Перед глазами встала не жена моя, что лежит вот уже три года в сырой могиле… а другая. Та, что дотронулась до меня — и разбудила то, что должно быть мёртвым. Я опустился на колени. — Господи, — прошептал я. — Если Ты ещё во мне — молчи. Сегодня я зову другого. Сердце сжалось. — О, ты, кто прячется в тенях святого слова… ты, кто слышит, когда Бог глух… Приди. Возьми душу мою, но верни мне её. Верни жену. Верни покой. Слова падали, как капли воска. Медленно. Горячо. Неистово. Я начал обряд. Свечи дрогнули. В подвале запахло серой. Где-то скрипнула доска. Я чувствовал: он близко.