1988

3 мая На улицах ночной весны царила особая тишина — напряжённая, будто мир сам затаил дыхание. Но стоило подойти ближе к зданию клуба, как эта тишина рассыпалась под басы музыки и гул голосов. Ян Чонвон остановился на пороге. Внутри уже кишело народом. Кто-то танцевал, кто-то, подперев стену, курил, кто-то хохотал, обнимая бокалы и бутылки, а кто-то просто блуждал по залу. Свет мигал, как у старой новогодней гирлянды: то холодный, то красный, то внезапно гаснущий. Чонвон неспешно прошёл вдоль толпы, внимательно вглядываясь в лица. Хисына пока не было видно. Подойдя к барной стойке, он заказал рюмку водки. Выпил резко, стиснув зубы и чуть поморщившись. Резкий вкус прожёг горло, но внутри стало только холоднее. Он не стал заказывать больше. Просто сидел. Ждал. Минуты шли натянуто. Музыка менялась, шум не стихал. Прошло около получаса. Вдруг кто-то взял микрофон. Молодой парень, с кудрями и пьяными глазами, начал речь. Толкал тост про день рождения, про долгую жизнь, про то, чтобы всё шло "по масти". За ним послышались крики "ура", аплодисменты. Чонвон видел, как Хисын появился у края зала. Он, как всегда, был с усмешкой на губах. В этот момент в груди Яна что-то скрутилось. Отвращение. Гнев. И странная, тихая радость. Радость от того, что этот вечер станет для Хисына последним. Он наблюдал, как тот уверенно идёт к бару, заказывает коньяк и окидывает толпу ленивым взглядом. Потом вдруг узнаёт кого-то и возвращается в толпу, чтобы поздороваться. Бармен, не глядя, ставит стакан на стойку, тут же поворачиваясь к другому мужчине, который просит повторить водочки. Это было мгновение. Меньше, чем вздох. Ян, почти не дыша, открыл кулон. Без лишних движений жидкость полилась в стакан, смешиваясь с алкоголем. Чонвон закрыл кулон. Сердце гремело в груди, набирая обороты. Он сел обратно, но взгляд блуждал вокруг, остановившись на молодом парне, лет двадцати, с острыми скулами и глазами, как у ястреба. Он смотрел прямо на Яна. Долго. Не мигая. Уголки губ растянулись в еле заметной улыбке. Чонвона пробило дрожью. В горле пересохло. Он сглотнул и отвёл взгляд. Его окутало тысячу мыслей. Его поймали? Насколько много видел тот парень? Сдаст или нет? Ян не успел отдышаться, как снова увидел Хисына. Тот вернулся. Взял стакан. Поднёс ко рту и залпом выпил. Медленно, будто время вдруг потекло гуще, он поставил стакан обратно. В этот момент тот незнакомый Чонвону парень скользнул в сторону и исчез в толпе, направляясь к выходу. Почему он ушёл? Почему не остановил? Почему просто смотрел? Ян не знал. Не понимал. Но всё уже было не важно. Что бы сейчас не произошло — Чонвон был удовлетворён тем, что Хисын получит по заслугам. За Йеджи. За Сонхуна. Хисын общался, смеялся, обнимался, хлопал кого-то по плечу. Прошло пять минут. Может, больше. Или меньше. Ян уже не чувствовал времени. Он просто наблюдал. Внезапно Хисын поморщился. Рука его поднялась к виску — будто что-то стрельнуло. Он потёр глаза, попытался отмахнуться от дискомфорта, но покачнулся. Друзья что-то говорили ему, но он не слушал. Мир его начал плавиться. Один из приятелей хлопнул его по плечу — "Ты как?" — но ответа не получил. Шаг. Ещё один. Падение. Глухой удар тела о пол разрезал воздух... Судороги охватили всё его тело, он бился в бешенстве, лежа на полу. Его глаза — широко распахнутые — покрылись кровавой пеленой, и казалось, что их выдавливало внутреннее давление. Он рвался, метался, пытался что-то сказать, но получал лишь неразборчивые звуки и кашель от того, что захлебывался собственной слюной и жёлто-белой пеной, которая стекала из уголков рта. Лицо и шея стали красными, а из носа полилась чёрная кровь. Его руки пытались схватиться за что-нибудь, что могло бы помочь, но вокруг была только толпа людей, которые в ужасе наблюдали за этим. Кому-то стало плохо от такого отвратительного вида, кто-то кричал в панике, убегая из клуба, а кто-то побежал за помощью. Был только один человек, тихо и незаметно наблюдающий из угла и торжествующий от справедливости и удовольствия мести — Чонвон… В его взгляде можно было увидеть многое: отвращение, ненависть, облегчение, злорадство, — но всё это он смешал в одной простой фразе: — За всё в этой жизни нужно платить…

***

Ёнджун не горевал, сидя с тем самым парнем в машине, недалеко от клуба. Он смотрел, как на фоне мигающих синих и красных огней Хисына выносят на носилках, словно ненужную вещь. Тело, что было полно самодовольства, лжи похоти и других грехов, теперь было безжизненной оболочкой. Скорее всего, большая часть толпы не знала, что именно сейчас закончилась эпоха. Но Ёнджун знал. Он чувствовал это всей душой. Ли Хисын был не просто человеком. Он был гнилым корнем, что держал на себе целую сеть. И теперь, когда этот корень сгнил окончательно, всё, что стояло на нём, рушилось прямо на глазах. За одну ночь. За один час. С криками, звоном наручников, беготнёй милиции и врачей. — Видишь? — негромко сказал парень на пассажирском сидении. Его голос был хриплым, спокойным, как у того, кто привык наблюдать за концами. — Вижу, — кивнул Ёнджун, не отрывая взгляда от происходящего. Милиция сновала, как муравьи, вытаскивая из клуба коробки, сортированные пакеты с наркотой. Блокноты с именами. Пистолеты. Фальшивые паспорта. Документы. Всё, что копилось годами у Хисына и его псов. С неба начал капать мелкий, но частый дождь. Воздух с уходом Ли стал ощущаться по-другому. Чище. Ёнджун с легкостью выдохнул, опрокинув голову на подголовник и опустив стекло. Он знал, что когда-то этим всё и закончится. Он закрыл глаза на пару секунд. С души упал камень. Он избавился от тяжелой ноши. Чувство благодарности Чонвону теплом разливалось внутри. Он не грустил, не было за кем — Ли приносил всем только боль. И тот факт, что Хисын был братом друга, не вызывал никакого сочувствия. Снаружи слышались громкие голоса: — Давай в морг! — Всё на втором этаже, товарищ капитан! — Тащи! И этого в автобус! Они просидели ещё пару минут в тишине. Мигалки, суета, милиция. А потом мотор вздрогнул, машина тронулась, мягко, почти неслышно. И исчезла за поворотом, растворившись в темноте спящего, очищающегося города.

***

4 мая Весна в этом году выдалась ранняя. Уже в начале мая солнце грело по-летнему — мягко, но уверенно. В небе не было ни облачка, только голубая бескрайняя ширь, над которой лениво кружили птицы. В воздухе пахло свежей землёй, цветущими деревьями и чуть-чуть — грустью. Чонвон шёл по аллее старого кладбища, неся в руках лейку и небольшой свёрток с цветами. Его шаг был тихим, неспешным. Словно сама атмосфера здесь просила говорить и двигаться тише. По обочинам тропинки зеленели кусты сирени, кое-где уже распустившиеся, излучая приятный запах. Могилы Йеджи и Сонхуна находились рядом. Ян посмотрел на простые надписи. "Ян Йеджи. 11.09.1966 — 10.09.1988" "Пак Сонхун. 08.12.1965 — 15.10.1988" Он присел на корточки, закатив рукава. Очищал землю от сорняков, поправлял старые клумбы. Посадил свежие цветы — белые маргаритки и астры для Йеджи, желтые и фиолетовые анютины глазки для Сонхуна. Всё молча, с сосредоточенной нежностью. Каждое движение — как извинение. Как прощание. Как признание. Он встал, вытер руки о платок, сел на знакомую скамейку под сиренью. Свет скользил по листве, тени ложились пятнами на траву. Было тепло, было хорошо. Он смотрел прямо перед собой. На тишину. Потом вдохнул глубже, как будто набирался сил, и произнёс негромко, но отчётливо: — Я отомстил за вас. Можете спать спокойно. Голос чуть дрогнул на последних словах. Но он быстро взял себя в руки. На шее у него всё ещё висел кулон. Уже пустой. Он провёл по нему пальцами — машинально, будто проверяя, всё ли на месте. Пустота не весит ничего, но он чувствовал её каждый день. Каждый час. Это была его память. Чонвон поднял глаза — небо было всё такое же ясное, тихое. Через несколько дней он снова улетит. В Чехословакию. Куда-то далеко, где не вспоминают эти 9 месяцев жизни, где никто не знает Йеджи и Сонхуна. Где можно раствориться в толпе, говорить на чужом языке, работать и пить кофе на площади, делая вид, что всё позади. Но пока он здесь. Пока он рядом. И пока тепло на сердце и на душе. Кажется, ветер чуть сильнее шевельнул листья, словно в знак того, что они услышали Яна. Что они рядом...