1988

После завтрака они втроём — Чонвон, Джей и Ники — вышли из квартиры госпожи Ро. День только начинался, утро было тихим, ещё прохладным, с лёгким запахом пыли и цветущих кустов сирени. Они просто шли не спеша, разговаривали обо всём и ни о чём. — ... сначала работал на стройке, — раздавался голос Яна по улице. — Жилось тогда тяжело, но физическая работа хорошо помогала от мыслей. Через три месяца прораб подошёл и сказал, мол, у него брат держит гостиницу. Узнал, что я с языками дружу, говорит: «Можешь попробовать устроиться портье, скажи, что от меня». Вот я и поехал. Меня взяли. Он усмехнулся, чуть пожав плечами, пока Ники и Джей слушали его: — Не сказать, что мечта всей жизни, но… потихоньку начал зарабатывать. И вот решил приехать сюда на недельку. Хочу проведать Йеджи и Сонхуна. — Он на секунду замолчал, голос стал тише. — Я до сих пор виню себя за то, что не нашёл, кто это сделал. Кто её убил. Джей молча хлопнул его по спине — крепко, по-дружески. Без слов, но с пониманием. Ники замедлил шаг. Его лицо стало напряжённым, губы поджались. Он закусил нижнюю губу, перевёл взгляд с Чонвона на Джея. Затем глубоко вдохнул: — Чонвон... В общем, есть то, что ты должен знать. — Он говорил тише обычного, как будто боялся, что его услышит не только Чонвон, но и кто-то ещё, посторонний. — Ты уехал, а я был в больнице и не успел рассказать. — Нишимура выдохнул. — В ту осень, перед смертью Йеджи… Он замолчал. Несколько секунд — как вечность. Чонвон внимательно смотрел на него, вникая в каждое слово. — Я видел, как… Хисын выбросил девушку из машины. Она была в плохом состоянии. Поздно ночью. Я тогда подумал — не моё дело. Я испугался. Чонвон резко остановился. В груди от услышанного перехватило дыхание — будто от падения. — Хисын?.. Его фамилия Ли? Ники кивнул. Он жалел, что молчал всё это время. Чонвон не сразу нашёл, что сказать. Он только вытащил из-под рубашки кулон — длинный, зелёный, полупрозрачный, гладкий. Он сжал его в кулаке, посмотрел куда-то в сторону. Он отомстит за сестру.

***

К вечеру улицы оживали иначе — по-гнилому, по-звериному. Там, где днём слышались шаги рабочих людей, громкий смех детей и разговоры старушек с авоськами, теперь раздавались визги тормозов, смех с прокуренной хрипотцой, гул дешёвых магнитол и запахи алкоголя и табака. Каждый вечер в клуб Хисына стекались те, кто искал разрядку: одни — в ритмах музыки и выпивке, другие — в таблетках и порошках, третьи — в чужом теле, забывая о своём. Некоторым, особенно юным, он лично приказывал подмешивать в пойло наркоту— начинали с бесплатного, возвращались жадные и зависимые, с дрожащими руками и пустыми глазами. Деньги сыпались как дождь. Хисын считал себя гением. Он сидел у себя в кабинете за массивным столом, в котором прятались пачки денег, маленькие и большие пакетики. Туда редко кто входил без приглашения. Сегодня входила она — очередная, но по его мнению, достойная, чтобы ее трахнул Ли Хисын. Та, чьи стоны эхом отдавались от тонких перегородок, через которые всё было слышно, хоть стены и казались крепкими. Он впивался в неё сзади, вжав в стол и закрутив волосы в кулак. Всё было быстро, грубо, животно. Он рычал и тяжело дышал, а она принимала это с удовольствием. Никто не знал — играла она или, может, правда ловила кайф. Но для него она была просто очередной. Мягкая плоть, податливая фигура — лишь перерыв между делами и отличная разрядка. Кончив, он откинулся на спинку кресла, застегивая ширинку и ремень. Ли потянулся за пачкой сигарет и закурил, глядя на потолок. Девушка тем временем натягивала трусики, поправляла юбку и глядела на него с глуповатой улыбкой. — Я домой, Хи, подвезёшь меня? — спросила она, оперевшись на стол, как будто была в праве рассчитывать на что-то. — Нет. У меня дела, — ответил он равнодушно, не отрывая взгляда от тлеющего конца сигареты. Из ящика стола он вынул пару купюр и швырнул их на край. Молча. Ему все равно на нее. — Люблю тебя, — бросила она напоследок и, покачивая бедрами, вышла. Он усмехнулся, затягиваясь. — Идиотка, — тихо пробурчал и стряхнул пепел в переполненную пепельницу. В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, вошёл тот же самый паренёк лет двадцати, тот, кто уже давно передавал Ёнджуну слухи и наблюдения. — Новенькая? — спросил он с намёком, обводя взглядом комнату, где в воздухе ещё стоял запах пота и дешёвых духов. Хисын бросил взгляд на него, прищурился. — Хуй её знает, — ответил он, выдыхая дым. — Блядь какая-то. — Понял. Я насчёт третьего мая хотел узнать, — парень перешёл к делу, присаживаясь на край стола. — Ты ж вроде собирался день рождения справлять? Хисын откинулся в кресле, затушив сигарету. Легонько качаясь из стороны в сторону, он задумался. — Да как обычно, — сказал он лениво. — Закупите водки, коньяка, другой хуйни, чего там... чтобы всем хватило. Парень кивнул. Глаза его чуть прищурились, как у человека, который что-то складывает в уме. Запоминал. Отмечал. — Ладно, сделаем, — бросил он. Дверь захлопнулась. Хисын ещё долго сидел молча.

***

Чонвон сидел на диване, молча. В зале было темно, лишь узкий луч света от фонаря за окном полз по потолку, двигаясь из стороны в сторону при каждом порыве ветра. Где-то в глубине квартиры поскрипывала мебель — дом дышал, как живой. Всё спало: Джей, Ники, Госпожа Ро, даже старые часы на стене будто утомились. Только Ян — нет. На ладони у него лежал кулон. Зелёный камень в форме вытянутой гранённой капли, теплый от пальцев. Он катал его в руках, не спеша. Камень был с секретом. И с историей. Flashback — Ян, ты всё-таки везучий, — хрипло засмеялся мужчина на соседней койке, не отрывая взгляда от потёртой тетради. На обложке ещё виднелись слова: Сборник задач по высшей химии. 1974. — Как прошел первый день портье? — Невезучий я, но спасибо, много людей было. — выдохнул Чонвон, плюхаясь от усталости на свою кровать. День выдался тяжелым. — А ты всё решаешь химию? — спросил Чонвон, переворачиваясь на бок. — Хочешь, чтобы мои знания пропали зря? — усмехнулся химик. — Меня может на кафедру возьмут. В этой жизни всё может пригодиться. Он был странный, но настоящий. Они не были близкими друзьями, но делились тем, о чём не расскажешь другим. Болью. Химик однажды, когда оба мучались от бессонницы, начал откровенничать: — Мою жену сбила машина. На девятом месяце. Ни её, ни ребенка не спасли. Что за жизнь такая? За что такое наказание? В ту ночь и Ян рассказал про Йеджи, про то, как всё пошло под откос, про все абсолютно. Они долго обсуждали это. Внезапно химик вдруг встал, открыл свой скрипучий шкафчик, долго рылся, потом вынул что-то и протянул Чонвону. — Держи вот, — шмыгнул он носом. Ян включил настольную лампу, разглядывая кулон, — это не просто камень, — продолжил химик. — Он откручивается. Внутри химическая смесь. Я сам разработал. Очень редкая. Человек выпивает — и всё konec. Поражает всё внутри — быстро, но болезненно. Дай своему самому большому врагу, только не вспоминай меня. Мне и так хватает грехов. Чонвон тогда молча взял. Сейчас Он снова вертел кулон в пальцах. Камень казался чуть тяжёлым, словно чувствовал: скоро его предназначение сбудется. За эти дни он узнал достаточно. От Джея, от Ники. Хисын владеет клубом. Он там каждый вечер. Он — центр этой системы: наркотики, продажные девки, разрушенные судьбы и смерти. Чонвон почти видел, как Йеджи выходит из этой машины. Разбитая, сломанная. И Сонхун, лежащий на трассе, отброшенный от мотоцикла в сторону... Он закрыл глаза. Йеджи не заслуживала смерти. Она хотела жить. Сонхун не заслужил быть похороненным. А Хисын? Он заслужил. Чонвон сжал кулон в ладони. Глубоко вдохнул. У него не было страха. Ни капли. Только ярость и кристальная решимость мстить. Он не считал это убийством. Это — равновесие.