Каракурт

— И если ты хочешь знать… Вдох. Такой жадный, хриплый, такой жалкий, что она услышала со всех сторон смех — и пожалела, что посмотрела наверх, в лица своих мучителей. Её обступили кругом, она знала, почему. Потому что папа задолжал этим людям. Потому что папа покупал у них наркотики. Потому что папа должен был им денег. — …у нас вообще к тебе нет ничего личного. Правда, парни? Послышалось «да», снова рассмеялись. Потом ей в зубы прилетело ботинком, дорогим ботинком, и она опрокинулась навзничь и замычала ртом, полным крови и крошева от собственных сбитых передних зубов. Когда-то давно ей снился кошмар. Она касалась кончиком языка десны и во сне с ужасом чувствовала, что вместо зуба там — мягкая впадина и дыра, и язык проваливается в неё. Теперь она обречённо подумала, что кошмар стал явью, только худшей, чем можно было представить. — Тебя. Мне. Даже. Жаль. Он бил по рёбрам и в грудь, другие пинали в живот, кто-то попал в голову. В рёбра было больнее всего. Она подумала, что, скорее всего, одно из них сломалось. Оно проткнуло её лёгкое? Она истечёт кровью? Она чувствовала, как в груди что-то свистит и булькает, и очень сипло булькала горлом в ответ. С очередным пинком в живот она выплюнула изо рта струю крови — веером на стену, и хрипло вздохнула. — Твой папаша — он урод. Она была согласна, хорошие отцы так не поступают. Хорошие отцы не проигрывают все деньги в покер. Хорошие отцы не опустошают счёт на колледж, который был копилкой долгие годы для дочери. Хорошие отцы не сматываются через окно из дома, чтобы сбежать от мордоворотов, которые пришли карать и убивать. Она, вообще-то, даже ничего не знала о долге и просто готовила на кухне пасту. На смартфоне шёл какой-то фильм. Из головы уже выколотили, какой именно. На Луне был старый клетчатый фартук; в волосах — ручка вместо заколки. Она сориентировалась и воткнула одному ублюдку ручку в щёку, когда он подлетел к ней первым и прислонил к её подбородку пистолетное дуло. Луна сделала это машинально и молниеносно, а потом ей выстрелили в ногу, и она повалилась на пол. И когда её подняли под мышки и несколько раз оприходовали лицом о дверь холодильника и кухонный стол — на записке Купи молоко, томатную пасту, оплати интернет :) остался яркий след её крови, как роспись напоследок. Потом Луну сгребли за волосы и потащили в крохотную гостиную, убивать. Это было нормально. В их районе, в какой-то степени, нормально. Такое дерьмо было двумя кварталами выше, и в соседнем доме, и на той неделе, и с соседским сыном — но он ублюдок, он скололся нахер, он это заслужил: шептались остальные. Наверное, теперь они думали, что наказание заслужила и Луна. Дверь была открыта настежь, никто и не думал её защищать, никто не позвонил копам, хотя выстрелы слышали все. Все знали, что потом квартиру пятнадцать А оцепят жёлтой полицейской лентой, так-то вот. С неё спрашивали, где её папаша, и какого, сука, хера она молчит, и не боится ли она, что они вышибут ей нахрен мозги. Она молчала, потому что была глубоко потрясена простым фактом: он её бросил. Он бросил её, хотя не бросать обещал. Он был, конечно, дерьмо, а не человек. Он употреблял сначала лёгкую наркоту, потом потяжелее. Все его жалели: он потерял жену в пожаре, у него на руках осталась маленькая дочка. Бедняга. Он решил, что наркота пожалеет его лучше — он променял дочь на наркоту. И однажды — вот сейчас — сделал это в буквальном прям смысле. Луна от этого готова была разреветься. Она лежала на старом вытертом ковре в гостиной, смотрела в пятиугольный потолок — дом был из старого фонда, с красивыми высокими окнами, утопленными в кирпичном алькове. Снаружи виднелся кусочек пожарной лестницы. По ней папаша и слинял. От нового удара в висок Луне было уже всё равно. Пинки становились всё дальше, всё реже доносились до сознания, оставаясь только телу глухой, тупой, непроходимой болью. Но её ум, её душа ускользали куда-то вместе с кровью, выходившей изо рта по подбородку. Она чувствовала только, как от каждого удара содрогается, точно податливое желе, всё тело. И больше ничего. Пока били, обида кипела в уголках глаз, душила. Она понимала этих ублюдков, в общем-то. Они пришли за своими деньгами; она встретила их неласково, встала у них на пути. Схватили бы отца — убили бы его. Или пытали её на его глазах. Делали что похуже, чем сейчас. Сейчас просто бьют, тогда могли бы уничтожать до основания. Им было всё равно, кто она и виновата ли. Она могла знать, где должник, но не кололась. Искать его на районе — дело тухлое. А раз она молчит, значит, точно в курсе, где он, и вдобавок ведёт себя как сука, а сук надо отстреливать. Последнее кто-то из них сказал вслух. Потом мотнул головой и сказал: — Давай-ка, шлёпни её. Хватит. И вздохнул. Тут кто-то крикнул из соседней комнаты: — Эй, Лазло, поди сюда. — Чего там? Послышалась тишина. Затем — неуверенное: — Чёрт его знает. Слушай, брат, тебе лучше глянуть. — Самому. Послышался ещё один вздох, нетерпеливый. Человек в дорогих ботинках переступил через Луну, будто через порог, затем прошёл, постукивая каблуками по половицам, в узкий коридор. Света там было мало; отец всё никак не мог прикрутить нормальную, мать его, лампочку. Лазло посмотрел куда-то вбок и обронил: — Что за бл… эй. Эй! — щёлкнул пальцами. — Ты. Кончай её, у нас тут работы завались. У него был встревоженный голос. Остальные потянулись к нему, Луна догадалась, он был главный. Ей не стало любопытно, что он там увидел. Жизнь выходила из неё вместе с кровью. Потом Луна увидела над собой человека. Его чёрная длинная тень упала на неё, она была тяжелее чугунного столба, тяжелее камня. Луна посмотрела ему в лицо, но из-за обиды в глазах кипела влага, и всё кругом размывалось. Человек поднял пушку — это было ясно по силуэту — и прицелился ей в лоб. Послышался выстрел. Словно откуда-то издалека. Луна почувствовала, как пуля дробит кости черепа на осколки, разрывает их и глубоко пронзает мозг. Наконец, из уголка побагровевшего глаза по щеке на ковёр стекла слеза. И больше ничего не стало.

***

Иногда с теми, кто нам дорог, случается всякая хрень. Иногда тем, кого мы любим, тоже переходят дорогу нехорошие люди. Плохие люди. Люди, от которых ты хотел бы уберечься сам и уберечь других. Но иногда этот кто-то делает что-то плохое с тем, кто дорог твоим близким. И это самый плохой, самый дерьмовый исход, потому что ты сам непричастен к чужой беде, но должен помогать. Особенно когда ты — вроде как супергерой, чтоб тебя… — С ней всё будет в порядке? — Думаю, да. Не знаю, Мэри-Джейн. Чёрт, я правда не знаю, детка, не плачь. Я не доктор! — Кто с ней это сделал? — плакала какая-то женщина. Луна завращала зрачками. Веки были плотно сомкнуты и похожи на два хрупких шара, покрытых кожей. Лицо и тело хранило следы множества ударов. Ей показалось, что у неё сломана челюсть. Во всяком случае, первее всего заболела она. — Если этот её урод… как его… Марк? Эрик? — Джош. Это бред. Он бы никогда… никогда не справился с Беном-мать-его-Рейли. Что ты делаешь? Пит, что ты задумал? — Ничего. А может, что-то. — Не вздумай делать глупостей! Мы ничего пока не знаем, Пит. Останься со мной, ну пожалуйста! — Я и не собирался никуда уходить. Просто встал. Размяться хочу. И послышались шаги. Кто-то ходил взад-вперёд по комнате: по крайней мере, так казалось Луне. Имена были ей не знакомы, ни одно. Но она лежала, молчала, приходила в себя. Полумёртвое сознание вяло трепыхалось и думало: тебя же пристрелили? А потом она открыла глаза. — О Боже. — Обронила рыжеволосая женщина — лет тридцать, не больше, ну, может, тридцать два — и присела возле Луны так близко, что та легко разглядела веснушки у неё на носу, целую россыпь. — Ты в порядке, детка? Луна молчала. Тогда женщина подняла беспокойный взгляд на кого-то и проронила: — Пит, с ней всё нормально? — Я вызвал скорую, — сказал он лаконично. И присел рядом. У него была бледная длинная физиономия, каштановые вихры и беспокойные карие глаза. Подбородок покрывала щетина. Взгляд был усталым, на голове… на голове — беспорядок. Луна мучительно сглотнула и шевельнула губами. Пить. — Пит, воды! Он исчез, вернулся меньше чем через минуту и передал женщине стакан. Та придержала Луну за затылок. — Вот так. От воды стало легче, будто с первым же глотком, пролившимся в сухие, истерзанные коростой губы, в неё вдохнули воздуха. Глубоко подняв и опустив грудь, она встала на локтях — сама — и осмотрелась. Комната была их с отцом гостиной. Кругом царил беспорядок, словно кто-то что-то здесь искал, или крушил, или колошматил о стены. Она скользнула взглядом по ним и снова сглотнула. Они все были забрызганы кровью. — Луна, — терпеливо сказал вихрастый незнакомец. Пит. Она звала его Пит. Надо запомнить. — Что здесь произошло? Она беспомощно подумала: неужели это от меня столько крови? Потом подумала ещё — и какого чёрта я тогда жива? И напоследок — кто эти люди? Тогда она взглянула вниз и удивлённо вскинула брови, насколько позволяло почти закаменевшее от отёков и синяков лицо. Там, в стеклянном крошеве разбитого вхлам журнального столика, лежал мужчина в алом костюме человека-паука, в синей безрукавке поверх него, в маске, где целым остался только правый серебряный глаз — остальное стало кровавым месивом. Стало ясно, чей была кровь на стенах. Питер и Мэри-Джейн напряжённо молчали, глядя на Луну так, словно она должна была сказать им нечто важное. Всё, что она могла — едва совладать со своим сердцебиением и паникой. Она помнила, что её застрелили. Она знала, что должна была умереть. Но всё, что могла из себя выдавить — шёпот: — Кто это? — и стиснула в руке край своего порванного клетчатого фартука. — Кто это такой? И, сжав плечи, позволила слезам тихо политься из глаз.

***

Каракурта зовут чёрным убийцей. Он это знает. Его поцелуй убивает в пятнадцать раз быстрее, чем яд гремучей змеи. Он это знает. Раньше он жил один. Он жил на природе. Он любил тишину, он любил покой и смотреть на большую воду. Теперь он загнан сюда, и здесь нет тишины. Здесь повсюду давит камень, но ему уже давно на это плевать. На сантименты, на маленький рай, на всё. У него есть цель. И он это знает. У каракурта на спине — тринадцать точек. Это отметки. Столько он заберёт с собой, не больше и не меньше. Если они — охотники на злодеев, то он — охотник на охотников. Такая у него работа, и он поставил первую алую точку и это знает. Вопрос только в том, как быстро об этом узнает Мигель О’Хара.